GeoMan.ru: Библиотека по географии








предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава десятая. Отплытие флотилии

Теряются уже из поля зренья 
Любимые, покинутые горы, 
Но Синтры*, Тежу светлого теченья 
Еще искали жадно наши взоры. 
И сердце, что дрожало от волненья, 
Осталось там, вдали, в краю, который 
Был дорог нам. Когда же он исчез, 
Видали мы лишь зыбь и свод небес.

Камоэнс, "Лузиады", V, 3.

* (У Камоэнса здесь речь идет не о городе, а о горе Синтра (Серра-ди-Синтра), видной со стороны океана. - Прим. ред.)

Великое предприятие началось. Все трудности были преодолены, все приготовления закончены, день выхода в море назначен. Мореплавателям оставалось лишь попрощаться с семьями и препоручить себя богу на время этого опасного плавания.

В четырех милях западнее лиссабонского арсенала река Тежу расширяется, образуя посредине широкий рейд для судов. На правом берегу, где плещутся у золотистой песчаной отмели лазурные волны, находится пригород Риштеллу. На широком склоне между берегом и холмами были разбросаны плодовые сады и парки, то тут, то там на возвышенностях виднелись ветряные мельницы, весело махавшие навстречу свежему морскому ветру своими темными крыльями. Южный берег реки, крутой и лесистый, был изрезан глубокими оврагами, спускающимися к самой воде.

Здесь-то - напротив маленькой церкви, стоявшей на берегу,- бросили якоря суда флотилии Гамы - новые, поблескивавшие свежей краской, с флагами и вымпелами, победно развевавшимися по ветру. Церковь была поставлена много лет назад принцем Генрихом Мореплавателем в честь св. Марии Вифлеемской*. По обыкновению в ней молились моряки с отплывающих кораблей, прося об удачном плавании и благополучном возвращении. Вечером 7 июля 1497 года Васко да Гама прибыл из Лиссабона в церковь и бодрствовал там всю ночь вместе с братом Паулу, своими офицерами и священником близлежащего монастыря Санту-Тумор, исповедуясь в грехах и молясь о ниспослании силы и удачи.

* (Вифлеем по-португальски - Белен (Belem).)

8 июля, вскоре после рассвета, перед церковью стали собираться мужчины и женщины, так что берег вскоре был переполнен. Здесь были загорелые, босые матросы с каравелл в широких штанах, плотных бумажных блузах и красных шапках. Между ними виднелись солдаты в латах, нагрудниках и шлемах. Матросы и солдаты были окружены семьями и друзьями. Хотя многие женщины были и в ярких платьях, но головы и плечи они покрыли черными платками - их можно было принять скорее за участниц похоронной процессии, чем за провожающих, которые пришли пожелать удачи молодым и здоровым людям, отправлявшимся в смелое плавание. И вдруг (согласно интересному описанию Узориу), словно по какому-то общему побуждению, они дали волю своим чувствам в громком плаче и стенаниях. Обливаясь слезами, они кричали:

"Ах, несчастные смертные! Смотрите, какую судьбу уготовили вам честолюбие и жадность. Какие более страшные наказания могли бы пасть на вас, если бы вы совершили самое ужасное преступление? Через какие отдаленные и беспредельные моря должны вы проплыть, каким огромным и безжалостным волнам должны вы бросать вызов, какие опасности грозят самой вашей жизни в этих отдаленных землях! Не разумней ли было бы для вас встретить любую страшную смерть [какой бы она ни была] здесь, на родине, чем отправляться в сокрытые от нас земли, далеко от отечества, и найти могилы в соленых глубинах моря?"

Был или не был слышен на самом деле этот оперный хор стенаний на берегах Тежу в тот день, этого мы никогда не узнаем, но мы можем быть уверены, что в ту минуту подобные чувства владели многими сердцами. Нам рассказывают, что даже суровый, сдержанный Гама пролил слезу. Он тотчас же, однако, вытер глаза и, собрав офицеров и матросов, повел их в церковь на прощальную мессу*.

* (Согласно преданию, месса совершалась на каменном алтаре, который сохранялся до 1872 года у подножия часовни господа Иисуса Покровителя Мореплавателей, расположенной в казармах, построенных против церкви. Описание мессы было извлечено из неопубликованной рукописи "Хроника св. Иеронима", находящейся в монастырской библиотеке, и пересказано настоятелем монастыря известному историку конца XIX века Тейшейра ди Арагану. Настоятель показал ему также три камня в мусорной куче, которые, по словам настоятеля, были подлинными камнями алтаря. Sic transit!

[Тейшейра ди Араган - португальский историк XIX века, автор несколько раз переиздававшейся монографии "Васко да Гама в Видигейре".

Sic transit gloria mundi - "Так проходит земная слава!" (латинская поговорка). - Прим. ред.])

Здание было слишком мало, чтобы вместить всех желающих, и многим из матросов с их семьями и друзьями пришлось стоять снаружи, на солнцепеке с обнаженными головами в течение всей этой торжественной церемонии. В церкви можно было видеть красочное и яркое зрелище. Маленькие окна пропускали лишь немного солнечных лучей, и свечи в полумраке бросали блики на золото и серебро, сталь и драгоценные каменья, выделяя шлемы эфесы мечей и металлические нагрудники, тускло отражаясь на бархате плащей и шелке освящаемых знамен. Когда замерли заключительные слова мессы, ударили колокола церкви и монастыря. Из церкви участники мессы процессией двинулись на берег, где лежали вытащенные на песок лодки с кораблей. Викарий церкви возглавлял шествие, за ним следовали священники и монахи, сложив руки и преклонив головы, ступая неспешно и торжественно, с пением литании. Затем шли, размахивая курящимися кадилами, церковные служки, далее священник с крестом и другие священнослужители в длинных облачениях. Вслед за ними шагал Гама, один, с высоко поднятой головой, с суровым видом, без тени улыбки. Не оглядываясь по сторонам, он нес зажженную свечу. За ним - офицеры и матросы его флотилии, по два в ряд, и каждый тоже держал зажженную свечу. И вот, окутанная синеватыми облаками курений, с размерным пением литании, под восклицания толпы, отвечающей на возгласы священников, длинная процессия достигла побережья. Викарий обернулся, и тотчас все присутствующие пали на колени, преклонив головы. Прелат принял общую исповедь и даровал полное отпущение грехов* всем, кто мог сложить свою голову в путешествии. Служба закончилась, все встали, и по приказу капитанов офицеры и матросы взошли в лодки и отплыли на корабли.

* (Право предоставлять полное отпущение грехов отплывающим мореплавателям было даровано буллой папы Мартина V (1417-1431) по просьбе принца Генриха Мореплавателя. Текст этой буллы не найден.

По словам Барруша, плачущих во время отплытия было так много, что берег перед церковью можно было бы назвать "Берегом слез".)

Великолепное зрелище представляла река Тежу в тот достопамятный июльский день, когда она была усеяна лодками, наполненными моряками в блестящих латах или в алых, зеленых, желтых, белых, синих и пурпурных одеждах. Флаги и вымпелы всевозможных форм, размеров и цветов реяли на ветру, пестрые ливреи слуг и яркие одежды толпившихся на берегу людей, вместе с серебристыми отблесками от поднимающихся и опускающихся весел, дополняли эту яркую картину. Это было волнующее зрелище, ибо, по словам одного старого хрониста, "казалось, что это не море, а цветущий луг".

Выстроившись на палубе, солдаты громко затрубили в трубы. На мачте флагманского корабля "Сан-Габриэл" был поднят королевский флаг, музыканты забили дробь на барабанах, заиграли волынки и бубны, тамбурины и флейты, заглушая крики, плач и жалобы тех, кто был на берегу или в утлых лодках, выплывших на рейд, чтобы поймать с борта корабля последний взгляд близких людей.

Но было уже за полдень, и когда тени стали удлиняться, то, как обычно в это время года, вдоль реки, к морю, подул порывистый ветер... Адмирал решил воспользоваться ветром и приказал поднять якоря. Матросы энергично взялись за дело, стараясь забыть о тех тягостных минутах, когда им приходилось вырываться из объятий опечаленных родителей, членов семей и подруг. Якоря мерно, как бы нехотя, поднимались из речного ила под возбуждающий ритм старой морской песни. С якорных цепей капала вода. Последовал приказ поставить паруса. Команда подняла их, и огромные полотнища заплескались на ветру, надулись, и на каждом парусе стал виден большой алый крест ордена Христа, тот же крест, который был на знамени, врученном доном Мануэлом Гаме несколько дней назад в Монтеморе-у-Нову. Корабли впервые ощутили силу ветра - этот ветер должен был стать их слугой (только слишком часто слугой яростным, мятежным и мрачным) на многие-многие тысячи трудных миль, - и, послушные рулю, они слегка накренились и медленно двинулись вниз по реке.

Народ все еще толпился на берегу, напрягая зрение, чтобы увидеть последние приветственные жесты отплывающих. Люди махали руками, шарфами; возгласы и крики слабо доносились до кораблей, течение и ветер несли их к морю. Матросы толпились у бортов, взбирались на мачты, офицеры теснились на корме и у окон кормовых башен. Все стремились в последний раз взглянуть на толпу, на любимый Лиссабон, с его холмами и долинами, с его дворцами и церквами - теперь все это постепенно уходило все дальше и дальше. Косые лучи заходящего солнца отражались на копьях и на пушках, на снастях кораблей и на шлемах, а на берегу они освещали злато-багряным пламенем камни и леса наполовину возведенного кафедрального собора Моря. Они блеснули еще раз в водах Тежу, которые стали сизыми, как вороненая сталь. Затем опустились сумерки.

С наступлением темноты толпа на берегу понемногу рассеялась, люди небольшими группами расходились по домам. Ветер крепчал, по мере того как корабли приближались к морю. В серой полумгле несколько рыбацких лодок под блекложелтыми парусами поспешно отошли в сторону, уступая дорогу надвигающимся на них большим кораблям. Флаги спустили и спрятали в рундуки, установили ночную вахту, на мачтах были подняты фонари, и на море, на землю и на реку спустилась ночь. Величайшее предприятие португальской нации было начато, осуществлялись мечты принца Генриха, замыслы короля Жуана II, на которые так много уже было положено трудов. Большая часть столетия ушла на подготовку к осуществлению этих замыслов и мечтаний - годы труда и разочарований, попыток и ошибок, успехов и неудач. Многим смельчакам это стоило жизни, немало потребовалось и золота.

Зато Мануэлу, получившему в истории прозвание "Счастливого", суждено было стать богатейшим монархом в Европе, а Португалии - на некоторое время - владычицей многих далеких земель, морей и народов, никогда ранее не подвластных Европе и большей частью даже неизвестных европейцам, если не считать рассказов Марко Поло и других немногих смелых душ.

В ту ночь на кораблях спали лишь немногие. Слишком переполнены были сердца, слишком велико было возбуждение. Но едва забрезжил новый день, все были на ногах, все в движении. Корабли уже прошли отмель, берега скрылись из виду, и люди остались наедине с морем, небом и богом - лишь белые и серые чайки, пронзительно крича, будто бранясь, летели за кораблями, провожая их далеко на запад, в океан.

Когда команда "Сан-Габриэла" приступила к своим обычным работам, матросы впервые могли видеть вблизи своего командующего. Вверху, на кормовой палубе, они увидели человека в бархатном берете. Он был среднего роста, в полном расцвете сил - ему было тридцать с лишним лет, - коренастый, с кирпично-красным лицом и шеей: бури, горячее солнце и морская соль сделали свое дело. Черные усы и большая широкая борода скорее подчеркивали, чем скрывали черты его лица, его сильную квадратную челюсть, пухлый и чувственный, но строгий, даже суровый рот. Быстрые, внимательные и проницательные глаза окружала тонкая сетка морщин - многолетний отпечаток солнца, ветров и ослепительно сияющего моря. Порой в его быстро прикрываемых веками глазах и сжатых губах проглядывала скрытая жестокость, видимо прирожденная черта его характера. Он не был человеком, которого можно было любить, да он и не искал расположения к себе. Но бывалые моряки, плававшие под командой таких людей, как он, по морям, прилегающим к Африке, видели в нем человека стальной воли, несгибаемой целеустремленности. Они чувствовали в его голосе, в его четких решительных приказах, во всей его внешности и движениях опытного мореплавателя, строгого начальника и человека, которому нельзя противоречить, с которым нельзя вести себя вызывающе. Им было известно, что он пользуется полным доверием короля и что - как бы ни обернулось дело - волю своего государя он будет исполнять буквально. К тому же они слышали о нем как о человеке смелом, готовом без колебаний вести своих подчиненных в любое место, какое он им укажет. Тем, кому посчастливилось вернуться с Гамой в Лиссабон и кто снова отправлялся в его новый поход в Индию, суждено было не раз видеть, как в быстрых действиях проявляются все свойства характера, написанные на лице адмирала - решительность, ум, упорство, страшный, безрассудный гнев и хладнокровная жестокость, граничащая с садизмом. Королю Мануэлу он мог принести победу и сказочные богатства и поло-...

(В книге-источнике отсутствуют страницы: 159-160)

...Бразилии*. Существуют различные объяснения его решения. Одно из них заключается в том, что Гама получил сведения о преобладающем направлении ветров (и, возможно, о наличии земли на западе) от мореплавателей, плававших здесь ранее. Второе объяснение - что адмирал, посоветовавшись с офицерами и лоцманами, решил избежать опасных противных ветров, дующих у берега, и взял курс на запад. И третье - что Васко да Гама принял это решение по собственной инициативе, свершив, по словам одного комментатора, "шаг чрезвычайной смелости". Возможно, справедливы все три объяснения - что у него были сведения от прежних мореплавателей, что его офицеры поделились с ним своими соображениями и что он сам решил сделать такой опыт. Есть и еще одна возможность: что маршрут был разработан во всех подробностях еще до того, как корабли миновали устье Тежу.

* (См. Samuel Eliot Morison, Early Portuguese Voyages to America, p. 105 и сл.)

Остается фактом, что в этом первом плавании на Восток Васко да Гама не только открыл для своего короля морской путь в Индию, но также, случайно или преднамеренно, открыл наиболее удобный [для парусных судов. - Ред.] морской путь из Европы к мысу Доброй Надежды, путь, и поныне используемый парусными судами и рекомендованный для парусных судов в последних инструкциях Британского адмиралтейства и Гидрографической службы Соединенных Штатов. Большой кружной путь, который вел от Африки на юго-запад, к пункту, расположенному приблизительно у пятого градуса северной широты, затем к месту, расположенному недалеко (но точно не известно, на каком расстоянии) от бразильского побережья и далее уже в юго-восточном направлении - к пункту, находящемуся примерно у двадцатого градуса южной широты, дал ему то преимущество, что он пользовался наиболее благоприятными ветрами и течениями*.

* (Существуют различные и часто противоречивые описания этого путешествия и дальнейшего пути следования. Данная книга не ставит себе задачу анализировать эти противоречия. Мы считаем более разумным принять точку зрения таких авторитетов, как Гюммерих и Тейшейра ди Араган, и следовать за автором "Рутейру" до того места, где обрывается его рассказ, а с этого места использовать в совокупности все надежные современные ему или близкие по времени источники.)

Это было длительное, утомительное плавание. Бури и штили сменяли друг друга, и на пути не попадалось ни острова, ни берега, где можно было бы запастись свежей водой, продовольствием и топливом.

После того как флотилия в течение многих дней следовала на юго-восток, были замечены 27 октября киты и тюлени; прибрежные водоросли и другие признаки указывали на близость земли. Стали время от времени проводить промеры глубин. Утром 1 ноября на горизонте показалась земля. Кораблям был дан сигнал приблизиться друг к другу. Прогремел салют, и по случаю благополучного прибытия к африканскому берегу, после трех с лишним месяцев бурь и штилей в Атлантическом океане, были подняты флаги. Аленкер, который плавал вдоль этого берега вместе с Бартоломеу Диашем, не узнал берега в том месте, где к нему подошли суда, и поэтому было решено не останавливаться, а продолжать плавание в южном направлении. Через три дня снова приблизились к суше и вошли в широкий залив. Здесь Гама послал людей в небольшой лодке сделать промеры и найти безопасное место, где можно было бы стать на якорь. -Получив хорошие вести, он последовал со своими кораблями в указанное место и велел бросить якорь. Залив тогда же получил название Св. Елены, и команда начала готовиться к чистке кораблей как внутри, так и снаружи, к починке парусов - одним словом, к устранению всех повреждений, полученных во время плавания. Запасы питьевой воды сильно поубавились, а кроме того, оставшаяся вода были несвежей и сильно загрязненной. Послали людей искать свежую воду. Они обнаружили реку, впадающую в залив в четырех лигах от места, где суда стояли на рейде. Следуя принятой традиции, реке дали название - Сантиагу (ныне Грейт-Берг-ривер).

Гама не был удовлетворен показаниями судовых приборов о высоте солнца, ибо из-за несовершенства приборов, имевшихся в его распоряжении, нельзя было доверять измерениям, производившимся на судах, которые постоянно бросало во все стороны. И пока команда была занята ремонтом и заготовкой дров и воды, Гама сошел на берег, чтобы произвести более точные измерения. На берегу установили треножник, выгрузили инструменты и произвели новые наблюдения. Пока Гама был занят этим делом, несколько матросов, отошедших от берега и удалившихся за гряду дюн, сообщили, что видели двух низкорослых негров, которые, видимо, что-то собирали на земле. Это обрадовало Гаму, так как он хотел скорее получить сведения о Неизвестном береге, к которому пристал. Он приказал своим людям потихоньку окружить туземцев и схватить их. Туземцы прикрывали наготу только древесной корой или кожаными лентами и были вооружены деревянными острогами с наконечниками, закаленными в огне. Они искали в кустарниках мед и, занятые выкуриванием пчел при помощи дымящихся факелов, не заметили португальцев, пока те не набросились на них. Несчастные бушмены* - ибо это были они - испугались белых людей. Таких страшных существ они никогда не видели, и они не знали, боги это или черти. Одному удалось ускользнуть от моряков, но другого перепуганного маленького человека повели к берегу. Гама позвал своих переводчиков, но никто из них не мог понять бушмена, который говорил, "словно всхлипывал". Туземцу, в свою очередь, также не удалось добиться, чтобы его поняли, да, помимо того, он был слишком напуган, чтобы понять хотя бы жесты португальцев. Нетерпеливый Гама, видя, что этим путем ничего не достичь, приказал юнге и моряку-негру взять пленного на борт и как следует его накормить. Пища и отсутствие толпы бородатых жестикулирующих чужеземцев постепенно успокоили его, и когда Гама, закончив свои расчеты, вернулся, ему удалось при помощи жестов хоть кое-что узнать. Бушмен указал на две горы примерно в двух лигах от берега и дал понять, что у их подножья расположена его деревня. Гама, умевший хорошо читать сердца людей, решил, что лучшего посланца в деревню, чем сам туземец, ему не найти. Туземца еще раз накормили, одели в дешевую одежду из судовых запасов, дали ему несколько колокольчиков и стеклянных бус и отправили домой. Гама не ошибся в отношении этого человека. На следующее утро появилось около пятнадцати туземцев. Они приняли предложенные им в изобилии подарки, но проявили полное незнакомство с пряностями, жемчугом, золотом и серебром и полное безразличие к ним. Получив подарки, они быстро исчезли, но через два дня (12 ноября) их вновь появилось с полсотни. Команда сразу же вступила с ними в оживленную торговлю, стремясь получить сувениры, которые в те времена ценились моряками не меньше, чем сейчас. Автор единственного дошедшего до нас судового журнала экспедиции указывает, что за медные монеты стоимостью примерно в 1/10 цента он получил серьги из раковин, опахало из лисьего хвоста и ножны.

* (Бушмены, как известно, не негры. Говоря о "двух низкорослых неграх", автор стремится передать представления португальцев конца XV века, которые впервые встретили представителей этой особой антропологической группы, отличающейся от негров, кроме ряда других признаков, сравнительно светлой кожей - "цвета сухих листьев". - Прим. ред.)

Один из солдат, Фернан Вилозу, шумливый и хвастливый малый, захотел пойти в туземную деревню, посмотреть, как живут бушмены и что они едят. Гама колебался, разрешить ли ему это, так как он знал своих людей и боялся, что посещение деревни может привести к неприятностям. И он оказался прав. Однако он поддался уговорам Вилозу - главный образом потому, что на этом настаивал его (Гамы) брат Паулу. И вот, когда Гама ушел на корабль обедать, Вилозу отправился в деревню в сопровождении веселой шумной толпы негров. Группа матросов во главе с Николау Коэлью все еще была на берегу, занимаясь заготовкой дров и сбором омаров, которых было множество в заливе. Идя вдоль берега в деревню, бушмены поймали и убили тюленя; они понесли его с собой, чтобы сварить и угостить Вилозу. Пока Васко был на корабле, а моряки на берегу занимались своим делом, Паулу да Гама решил позабавиться. Позвав кое-кого из своих людей, он с двумя из них влез в небольшую лодку, а остальным приказал следовать за ним в другой. Он увидел, как несколько молодых китов заплыло в залив в поисках нищи, и решил, что неплохо было бы поймать одного из них. Он захватил два гарпуна и, не подумав, привязал концы линей к носу лодки. Лодка бесшумно приблизилась к одному из китов, и кто-то из моряков бросил гарпун, который глубоко вонзился киту в бок. Кит забился в воде, нырнул и поплыл в сторону моря. Через мгновение линь размотался и натянулся, и лодка с бешеной скоростью понеслась по пенящемуся кровавому следу раненого кита. Люди вцепились в борты, так как лодку в любой момент могло перевернуть, а под рукой не было ни ножа, ни топора, чтобы перерубить канат. Когда у них уже пропала надежда на спасение, кит резко изменил направление и поплыл к берегу. Тут он вскоре лег на дно и на мгновение притих, дав возможность Паулу и его людям развязать канат и вернуться к месту стоянки судов. Они были на волоске от смерти.

Пока все это происходило, чернокожие друзья Вилозу проголодались и решили сделать остановку, чтобы тут же зажарить тюленя. День близился к концу, Коэлью и его люди, закончив работу, сели в лодки и направились к кораблям. Тем временем Гама, обеспокоенный длительным отсутствием Вилозу, в волнении шагал взад и вперед по палубе. Вдруг он услышал крик, и, взглянув на берег, увидел, что Вилозу мчится с холма к кораблям, крича и жестикулируя. Гама крикнул Коэлью и его матросам, чтобы они вернулись и взяли с собой Вилозу. Однако матросы, решившие, что это очередная выходка Вилозу, гребли не спеша. Чем тот так рассердил своих хозяев, осталось неизвестно, но когда лодки приблизились к берегу, из-за холма выбежали два бушмена, которые хотели отрезать ему путь. Другие, вооруженные луками, стрелами и камнями, бежали к месту, куда лодки должны были пристать. Два первых бушмена пытались схватить Вилозу, но, видимо, он хорошо знал, как пользоваться своими кулаками, так как оба бушмена убежали прочь с окровавленными лицами, а сам Вилозу тем временем прыгнул в лодку. Гама наблюдал всю сцену с корабля. Когда он увидел, что силы туземцев увеличиваются и что они начинают угрожать лодкам, которые все еще были недалеко от берега, он прыгнул в ялик и быстро направился к своим людям. Добраться до места происшествия ему удалось отнюдь не сразу, ибо камни и стрелы уже сыпались на лодки и гребцов. Одна из стрел попала в Гонсалу Алвариша - командира "Сан-Габриэла". Двое моряков были ранены. Когда Гама встал в лодке и попытался успокоить разъяренных бушменов, те обратились против него и ранили его стрелой в ногу. Так как португальцы, полагая, что имеют дело со слабым и послушным народцем, не захватили с собой оружия, Гама приказал лодкам немедленно грести назад, к кораблям. Прибыв туда, он послал несколько арбалетчиков к берегу и приказал им дать туземцам полезный урок.

Разумеется, это ничтожное столкновение - непростительный конфликт между туземцами и европейцами, вызванный глупостью одного человека, - сделало дальнейшее пребывание в заливе невозможным, и Гама, разочарованный тем, что он так и не узнал ничего о земле, на которой ему удалось побывать, через два дня (14 ноября) приказал поднять паруса. К счастью, ремонт судов был закончен, а дрова и вода заготовлены.

Гама был в затруднении. Он полагал, что находится поблизости от мыса Доброй Надежды, но не знал в точности, как далеко от него. Он обратился к Аленкеру, который плавал в этих морях с Бартоломеу Диашем, но Аленкер не смог ему помочь, хотя указанное им по догадке расстояние лишь на три лиги отличалось от действительного. Тогда Гама сам принял решение - ибо нерешительность не была свойственна ему. Был взят курс на юго-юго-запад. К концу второго дня марсовый крикнул: "Земля слева!" И вот на глазах у всех стали вырисовываться желанные очертания того самого мыса, к которому Гама на своих кораблях так стремился почти пять месяцев. Хотя мыс был перед ними, противный ветер мешал обогнуть его, и только 22 ноября корабли обошли вокруг мыса и поплыли дальше вдоль побережья, минуя на своем пути залив Фолс-Бей*.

* (Фолс-Бей - залив на крайнем юго-западе Африки. - Прим. ред.)

Эта часть пути была суровым испытанием способностей Васко да Гамы как мастера мореплавания - ему пришлось иметь дело с неизвестными ветрами и течениями, с неожиданными свирепыми штормами южной части Атлантического океана. Он с честью выдержал испытание и завоевал уважение, восхищение и доверие офицеров и команды не только как моряк, но и как руководитель, отличающийся неисчерпаемой находчивостью, когда речь шла о том, как управлять кораблями и людьми.

Еще три дня плавания вдоль побережья привели путешественников к бухте, которой они дали название Сан-Браш*, нынешняя бухта Моссел. Несомненно, это была та же гавань Пастухов, где Бартоломеу Диаш десять лет тому назад убил негра из арбалета. Когда четыре корабля вошли в залив, несколько десятков туземцев спустились к берегу, чтобы приветствовать прибывших. Более робкие остались на холмах, другие же подошли к самой воде. Были спущены шлюпки, и люди с кораблей, на этот раз вооруженные на случай внезапного нападения, отправились к берегу. Впереди шла шлюпка Гамы. Когда она подошла к берегу, он бросил неграм горсть маленьких бубенчиков. Схватив их, негры заплясали от восторга. После того как было найдено открытое место, где не угрожала опасность засады, командиры кораблей, как обычно, во главе с Гамой и под охраной людей, вооруженных арбалетами, высадились на берег. В этих местах водилось много слонов, и готтентоты, пришедшие встречать корабли, охотно отдавали португальцам браслеты из слоновой кости в обмен на красные шапки и бубенчики.

* (Южный мыс у бухты Моссел до настоящего времени называется Сент-Блейз (английское имя святого, которого португальцы называют Сан-Браш). - Прим. ред.)

Спустя пару дней появились еще сотни две дикарей, гнавших перед собой волов, коров и овец. Шлюпки снова поплыли к берегу, и офицеры стали мечтать о пополнении своих сильно истощившихся запасов свежим мясом. Туземцы, вообще отличавшиеся беззаботностью, были -настроены празднично, и некоторые из них захватили свои гора (туземные дудочки), на которых они тотчас же начали играть. Вскоре готтентоты образовали круг, и начались пляски. Диковинные готтентотские танцы Гаме очень понравились, и он настолько развеселился, что приказал трубачам на кораблях также заиграть. Вскоре он вернулся на "Сан-Гибриэл" и, увидев, что его люди тоже в праздничном настроении, велел музыкантам сыграть плясовую. Вся команда пустилась в пляс, и, к ее удивлению, сам Васко да Гама присоединился к танцующим*. На какое-то время были забыты всякие ранги, моряки предались веселью, сознавая, что они проявили отвагу и победили свирепый Атлантический океан, обогнув этот, как говорили легенды, чудовищно страшный Мыс. Когда танцы на берегу и на кораблях прекратились, офицеры вернулись на берег и выменяли на три браслета жирного черного быка. "Этого быка мы съели за обедом в воскресенье. Он был очень жирен, и его мясо было такое же вкусное, как и португальская говядина".

* (Танцуя со своими людьми, Гама следовал примеру португальских королей… "В старые времена дона Педру короли принимали участие в народных торжествах. Когда трубы играли для народа, танцевавшего на улице, король также танцевал с девушками" (см. Oliveira Martins, Historia, I, p. 198).)

Дружеские отношения между туземцами и португальцами продолжались недолго. После того как был воздвигнут падран и установлен большой крест, сделанный из запасной мачты, корабли отплыли. Но не успели они выбраться из бухты, как Гама увидел, что пришли негры и, к его огорчению, уничтожили и памятник, и крест. Португальцы не оставляли у африканских народов дружественных чувств по отношению к себе.

Корабли плыли вдоль берега, жестокие бури чередовались с ясной погодой. 16 декабря флотилия миновала последний падран, поставленный Диашем, и вошла в воды, в которых до тех пор не бывал еще ни один португалец. После некоторых трудностей, возникших из-за течения Агульяш, флотилия поплыла дальше* и к рождеству 1497 года прошла еще около семидесяти лиг вдоль невиданных еще португальцами берегов, лежащих за тем пунктом, где люди Диаша заставили его вернуться. Это была область, называющаяся теперь Натал, что по-португальски означает рождество. С 8 декабря корабли непрерывно находились в море, и воды осталось так мало, что люди получали для питья меньше, чем по пинте в день. Пищу готовили только на морской воде. Гама отдал приказ приблизиться к берегу, и 11 января суда бросили якорь у устья небольшой реки. Когда шлюпки подплыли к берегу, множество негров - мужчин и женщин - собралось на берегу, чтобы приветствовать моряков. Это были представители группы племен банту, высокие, стройные, они резко отличались от низкорослых бушменов и готтентотов, встреченных португальцами ранее. Гама приказал Мартину Аффонсу, жившему в свое время в стране Конго, сойти на берег в сопровождении другого матроса и попытаться вступить в переговоры с одним из туземцев, видимо вождем. Оказалось, что Аффонсу и негр отлично понимают друг друга. Туземцы как будто были настроены дружелюбно, и Гама послал вождю в подарок куртку и красные шаровары (негры носили в основном только набедренные повязки), шапку и браслет. Аффонсу и его провожатый были приглашены в деревню. Вернувшись на следующее утро, Аффонсу рассказал о всем виденном. Вождь надел красные шаровары и шапку и продефилировал мимо своих подданных, хлопавших в ладоши, приветствуя чужеземцев. Гостей разместили в хижине вождя и там угостили просяной кашей с цыпленком. В течение всей ночи в хижину приходили мужчины и женщины, чтобы посмотреть на них. Утром гости возвращались к своим кораблям, сопровождаемые двумя туземцами, которые несли домашних птиц в подарок командующему. Но когда они подошли к берегу, вокруг них собрались целые сотни туземцев. Аффонсу рассказал, что страна густо населена. Население занимается сельским хозяйством, живет в соломенных хижинах. Туземцы пользуются большими луками, а их стрелы и копья имеют железные наконечники. Они носят медные браслеты на руках и ногах и медные украшения в волосах. У некоторых мужчин - кинжалы с ножнами из слоновой кости. Аффонсу также рассказал, что туземцы носят кувшинами морскую воду в деревню и выпаривают из нее соль в особых ямах.

* (Агульяш (португ. Agulhas - иглы) - крайняя южная точка Африки. На русских картах мыс теперь называется Игольный; отсюда и двойное название теплого течения, ветвь которого огибает этот мыс - Агульясово (встречается у русских мореплавателей XIX века) и Игольное. - Прим. ред.)

В память о дружелюбии туземцев Гама назвал эту страну Терра-да-Боа-Женти (Страна Добрых Людей), а поскольку население так широко пользовалось медью, небольшая река была названа Медной рекой. Туземцы до конца оставались дружелюбными и даже помогали морякам таскать на корабли бочки с водой. Но прежде чем все бочки были наполнены, подул попутный ветер, и Гама, воспользовавшись этим, покинул своих гостеприимных знакомцев.

25 января суда вошли в устье реки Келимане*. Здесь моряки снова встретили туземцев, хорошо принявших португальцев. Они также были из группы племен банту и тоже носили только набедренные повязки, как мужчины, так и женщины. Автор "Рутейру" нашел, что молодые женщины рагесет bет (миловидны), даже несмотря на то, что губы их были проткнуты в трех местах и в отверстия были вдеты куски крученого олова. В своих челноках эти добрые люди привозили к кораблям плоды земли, которую они обрабатывали, и помогали команде запастись свежей водой.

* ("Рекой Келимане" здесь названо общее устье нескольких рек, впадающих в Мозамбинский пролив. Южная из рек, составляющих Келимане, в дождливое время сообщается с дельтой Замбези. Обычно говорят, что Васко да Гама открыл устье реки Замбези, и переносят на ее низовья то название, которое он дал Келимане. В том пункте, где Гама поставил падран, позднее португальцы основали форт Келимане, ставший одним из важных опорных пунктов Португалии в тропической юго-восточной Африке. - Прим. ред.)

Через несколько дней после того, как флотилия встала на якорь, два вождя приплыли на лодках вниз по течению реки из более отдаленных деревень, чтобы взглянуть на пришельцев, весть о прибытии которых быстро распространилась по "телеграфу" джунглей. Хотя эти вожди держались отчужденно и смотрели с пренебрежением на подарки, их прибытие имело большое значение для Гамы. Он заметил, что один из них носил шапку с вышитой шелком каймой, а на другом был головной убор из зеленого атласа. Более того, один из их помощников дал понять португальцам - в основном жестами, - что он из далекой страны и видел уже большие корабли, похожие на португальские. Как шелк, так и рассказ помощника вождя очень обрадовали Гаму, ибо после обхода мыса Доброй Надежды это были первые надежные признаки, указывавшие на то, что он, наконец, приближается к Индии и что торговцы с Востока посещали африканский берег, у которого он сейчас стоял на якоре.

Вожди приказали построить на берегу реки, совсем близко от места стоянки судов, травяные хижины и оставались там около недели, пытаясь продать португальцам материю с красными узорами. После этого они в своих выдолбленных челноках ушли вверх по реке. Флотилия стояла в устье реки тридцать два дня, занимаясь починкой сломавшейся мачты на "Сан-Рафаэле", запасаясь водой и ремонтируя суда, днища которых погнили и стали давать течь в результате долгой борьбы со штормами и штилем в Атлантическом океане.

Каждый корабль разгружали, отводили вверх по течению реки и перетягивали на мелкое место. Все предметы в трюме передвигались к одному борту, и корабль накренялся. Затем команда с помощью талей и канатов еще больше накреняла корабль, так что один бок полностью оголялся, вплоть до киля. Над оголившейся стороной строили леса, и моряки начинали соскабливать наросты водорослей и ракушек. Потом варили смолу в котле, заново законопачивали швы - конопатью со смолой и маслом - и красили корпус. Проделав все это на одном боку, судно накреняли в другую сторону, и все повторялось в том же порядке. После этого судно снова ставили в нормальное положение, снимали с мели, тщательно вычищали корпус внутри и снаружи, снова нагружали и оснащали, заменяя старый, изношенный рангоут и такелаж* новыми из комплектов, захваченных для этой цели из Лиссабона.

* (Рангоут - совокупность всех деревянных (до XIX века) приспособлений для парусного вооружения судна. Такелаж - совокупность всех веревочных (до ХVШ века) приспособлений для парусного вооружения или управления ходом судна. - Прим. ред.)

Пока шла работа на судах, среди команды вспыхнула цынга, вызванная, как мы знаем теперь, недостатком некоторых витаминов в пище*. Очевидно, флот не смог получить достаточно свежих овощей и фруктов у туземцев, встреченных во время остановок у африканского побережья. Эта ужасная болезнь была известна и раньше. Она были описана врачами и мореплавателями еще в очень давние времена. Пожалуй, самое яркое описание болезни и странного способа ее лечения принадлежит Жану Моке**, который в 1601 году плавал в Африку, в Ост-Индию и Вест -Индию.. Вот что он писал:

* (Барруш утверждает, что причиной болезни было вынужденное потребление солонины, рыбы и сухарей, которые покрылись плесенью и стали портиться.)

** (Жан Мокё - французский автор книги "Путешествия в Африку, Азию, Восточную и Западную Индии", переизданной в Париже в 1830 году. - Прим. ред.)

Я болел этой мучительной и опасной болезнью "лованд", которую португальцы называют "бербер", а голландцы "скорбут". Она загноила мои десны, из которых шла черная зловонная кровь. Коленные суставы так распухли, что я не мог расслабить мускулы. Мои бедра и голени почернели и имели гангренозный вид. Каждый день я был вынужден делать разрезы ножом, чтобы дать выход этой черной гнилой крови. Я также разрезал себе десны, которые стали синевато-багровыми и разрастались так, что покрывали зубы. Каждый день я поднимался на палубу, подходил к борту, держась за веревки, и осматривал себя в небольшое зеркальце, чтобы выяснить, где нужно резать. После среза омертвевшего мяса обильно стекала черная кровь, я полоскал рот и зубы своей мочой, сильно натирая их при этом. Но, несмотря на такую процедуру, [десны] по-прежнему распухали каждый день и иногда становились даже хуже, чем накануне. К несчастью, я не мог есть и мне приходилось глотать пищу, не разжевывая, ибо жевание причиняло мне нестерпимые страдания. Наши люди ежедневно умирали от этой ужасной болезни, и мы постоянно видели, как в море бросают трупы, по три-четыре зараз. Большей частью эти люди умирали, не получая никакой помощи, испуская дух за каким-нибудь ящиком. Их глаза и ступни объедали крысы. Других находили на койках мертвыми из-за потери крови. От того, что они [в нестерпимой боли] двигали руками, [разрезанная] вена снова вскрывалась, и кровь вновь начинала течь. В результате люди впадали в глубокое лихорадочное оцепенение и умирали в одиночестве без всякой помощи. Всюду раздавались только громкие жалобы на жажду и на сухоту в горле. Дело в том, что очень часто, получив свой паек воды, составлявший от полпинты до кварты, они ставили его где-нибудь поблизости, чтобы по мере надобности утолять жажду, а их товарищи - и те, что были рядом, и те, что подальше, - приходили и похищали эту ничтожную долю воды, когда те спали или поворачивались спиной. В межпалубных помещениях и других темных местах, поймав кого-нибудь с поличным, люди нападали на него и дрались, не видя своего противника, и так очень часто больные, лишенные подобным образом необходимых им нескольких капель воды, умирали в тяжелых мучениях. Никто не хотел отдать хотя бы немного воды, чтобы спасти человеческую жизнь, ни отец сыну, ни брат брату, желание сохранить жизнь и жажда были настолько велики, что каждый думал только о себе. Часто и меня обкрадывали, лишая моей порции [воды], но я утешался, видя многих других, попавших в такую же беду. Опасаясь воров, я боялся спать слишком крепко и прятал воду в такое место, где ее трудно было достать без того, чтобы не толкнуть меня. Среди нас царило величайшее замешательство и хаос, какие только можно представить, так как здесь скопилось множество больных всех рангов и положений; то тут, то там кого-нибудь тошнило, и они изрыгали блевотину друг на друга. Со всех сторон раздавались стоны людей, изнемогавших от жажды, голода и боли, проклинавших тот час, когда они вступили на корабль, и призывавших проклятия даже на головы своих отцов и матерей. Они производили впечатление умалишенных.

Те же симптомы описаны в рассказах об экспедиции Васко да Гамы, и один из авторов сообщает, что командующий приказывал своим людям пользоваться тем же лекарством, какое упоминал Моке*.

* (Цынга очень ярко описана в письме Филиппо Сасетти (1540 -1588), флорентийца, умершего в Гоа (Португальская Индия). Он писал, что в один день заболело 160 человек, что их десны и ноги распухали до чудовищных размеров. Бритвами они обрезали свои десны, "чтобы можно было открыть рот". Люди умирали через несколько дней после заболевания, "угасая, словно лампада, в которой выгорело все масло".)

Вспышка цынги еще раз показала добрый, чуткий характер брата Васко, Паулу. Первый раз мы имели возможность убедиться в этом, когда он вступился за Аффонсу Вилозу, просившего разрешения посмотреть бушменскую деревню. В одном из первых описаний экспедиции отмечается, что болезнь и смертность приняли бы значительно большие размеры, если бы не доброта Паулу да Гамы. Ночью и днем он обходил больных, утешал их и оказывал им помощь. Более того, для облегчения болезни он великодушно делился [с людьми] всем тем, что он взял с собой для личного пользования.

Очевидно, кое-какие свежие и целебные продукты были получены путем обмена у туземцев, так как цынга в конце концов исчезла. Пока суда были у Келимане - которую португальцы назвали рекой Добрых Предзнаменований за то, что она обещала, наконец, приближение к цели, - с Васко да Гамой произошел несчастный случай, едва не стоивший ему жизни. Он должен был обсудить какой-то вопрос со своим братом и отправился на шлюпке к "Сан-Рафаэлу". Гама вел разговор со шлюпки, держась, как и гребцы, за якорные цепи. Его брат Паулу в это время стоял на палубе, наклонившись через борт своего корабля. "Неожиданно вода под шлюпкой так быстро опустилась, что вырвала ее из-под находившихся в ней людей. Он [Васко] и его моряки спаслись только благодаря тому, что ухватились за цепи и повисли на них, пока они [команда] не пришли им на помощь".

Наконец ремонт, замена снастей и заготовка дров, воды и свежих продуктов были закончены. Был установлен падран, получивший название "Сан-Рафаэл", по имени судна, привезшего его из Португалии*. 24 февраля 1498 года, когда был закончен ремонт и Гама был удовлетворен его результатами, корабли снялись с якоря и подняли паруса. Произошла еще одна заминка, на несколько часов задержавшая флотилию. Судно Паулу да Гамы село на песчаную мель и не могло двинуться дальше, пока прилив не снял его. После этого все четыре корабля вышли из гавани.

* (Следы этого падрана никогда не были обнаружены. Сан-Рафаэл был покровителем путешественников (см. его путешествия в апокрифической книге Товита).

[Апокрифы - памятники легендарной иудейской или христианской религиозной литературы, признанные церковными соборами IV века ложными ("отреченными") и поэтому не включенные в иудейско-христианскую библию. - Прим. ред.])

Васко да Гама, стремясь выполнить приказ короля - найти морской путь в Индию, никогда не подозревал, что, покидая южноафриканские воды, он и его повелитель отбрасывают золотую возможность предъявить свои притязания и занять страну с климатом, превосходно приспособленным для европейской колонизации, богатую плодородными землями и ископаемыми, страну, которой было суждено стать одним из центров распространения европейской цивилизации и культуры.

Корабли продолжали свой путь на северо-восток и прошли более трехсот миль через Мозамбикский пролив (между Африкой и Мадагаскаром), держась подальше от берега, останавливаясь по ночам, чтобы избежать островков и мелей у этих мест, не нанесенных на карты. Утром, в пятницу 2 марта, с кораблей увидели остров Мозамбик, находящийся у северного конца пролива. Флотилия медленно вошла в гавань. Судно Николау Коэлью, как обычно, шло впереди, но натолкнулось на мель и сломало румпель. К счастью, Коэлью удалось снять корабль с мели, вывести его на более глубокое место, и вместе с другими тремя судами корабль Коэлью бросил свой якорь недалеко от города. Пока выбирали место для стоянки, множество лодок окружило корабль, а другие отчаливали от берега. В них были люди, игравшие приветственную мелодию на своих анафилах*, полагая, что вновь прибывшие - такие же мусульмане, как они сами. Разубеждать их в этом португальцы не стали.

* (Анафил (арабское эль нафир) - род арабской трубы.)

С прибытием на остров Мозамбик Гама миновал побережье Восточной Африки, населенное дикими племенами, и вошел в полосу побережья, контролируемую мусульманами - чистокровными арабами, метисами арабо-негритянского происхождения и обращенными в ислам туземцами. До этого они имели дело с простым негритянским обществом, состоявшим из небольших племен с едва развитой социальной организацией, слабо или вообще не связанных между собой и совершенно неспособных оказать объединенное сопротивление более высокой дисциплине и вооружению европейцев. Но теперь они вступили в район с совершенно иной политической и социальной организацией, район, приобщившийся до некоторой степени к мусульманской культуре, которая в тот период не уступала португальской. Арабы на протяжении нескольких веков оседали здесь на побережье и проникали вглубь страны. Каждый год с декабря по февраль дул северо-восточный муссон, а с апреля до сентября - юго-юго-западный. Эта постоянная смена ветров делала приход кораблей в Восточную Африку из Аравии, Персии и Индии просто неизбежным. Купцы знали, что зимой они могут плыть к восточному побережью Африки, а весной попутный ветер снова приведет их на родину*. Возможно, что это движение началось, по крайней мере со стороны Индии, еще в VI веке до нашей эры**; полагают также, что еще тогда индийские путешественники завезли в Африку кокосовую пальму***.

* (Здесь подразумевается, конечно, зима и весна северного полушария, поскольку речь идет об аравийских, иранских и индийских купцах, а не южного полушария, где находится Мозамбик. - Прим. ред.)

** (То, что нам известно об истории Индии VI века и, в частности, о мореходстве у древних индийцев, вряд ли допускает вероятность такого предположения. - Прим. ред.)

*** (Слово "кокосовый" происходит от испанского и португальского coco (домовой), что объясняется кажущимся сходством поверхности кокосового ореха с "тремя глазами" домового.)

Обмен продуктами превратился в оживленную торговлю различными товарами, в том числе рабами-неграми, и за много столетий до прибытия кораблей Гамы в воды Восточной Африки арабы контролировали всю торговлю в этом районе и были безраздельными хозяевами Индийского океана. Они перевозили товары, которыми торговали между собой Индия, Персия, Малайя, Юго-Восточная Азия (East Indies), Китай, Аравия и Африка, от них зависели не только эти страны, но и Европа, так как они доставляли товары с Востока в Александрию и другие торговые центры, откуда суда итальянских городов переправляли их уже к месту назначения. По мере дальнейшего развития торговли создавались фактории и торговые пункты, а вокруг них возникали города. Они были населены отчасти торговцами и их агентами, отчасти туземцами с побережья - рабами или слугами, составлявшими низший класс населения и обеспечивавшими эти поселения рабочей силой. Хотя большинство арабов не намеревалось навсегда оставаться в восточно-африканских городах, однако многие из них селились там и брали себе туземных жен и наложниц. От них происходит смешанная группа, которую первые португальские путешественники называли "дубленокожими", "краснокожими" или "красновато-коричневыми". Это смешанное население постепенно пополнялось беженцами из азиатских и африканских стран в результате войн, междоусобиц и захватов.

Арабы привезли туда религию, язык и обычаи своей родины, которые были усвоены - зачастую, правда, в выхолощенной и извращенной форме - и стали преобладающими в торговых поселениях.

Эти поселения политически не подчинялись метрополиям, а были независимыми городами-государствами. Среди них не было политического единства или господства одного государства над остальными. Иногда один город какое-то время господствовал над несколькими другими, но никогда не было создано сколько-нибудь тесно объединенной федерации, которая могла бы оказать сопротивление вторжению или захвату. Именно эта роковая политическая слабость создала благоприятную почву для завоевания побережья Восточной Африки в XVI веке португальцами.

Включение мусульман в восточноафриканскую торговлю и рост их городов отнюдь не были результатом завоевания. Невоинственных и разделенных на мелкие племена туземцев легко было подчинить. И, действительно, они, насколько известно, без сопротивления подчинились арабской оккупации. Проникновение на побережье и вглубь страны постепенно расширялось с появлением большой группы метисов. Они, естественно, без труда переходили с места на место по населенному неграми побережью, проникая в глубинные области. Простые идеи ислама были близки племенам, с которыми эти люди соприкасались, и религия пророка глубоко проникла на Черный материк, являясь и по сей день господствующей неязыческой религией негров. В отличие от высших классов и вновь прибывших поселенцев, метисы в основном пользовались суахили* - языком, распространенным в Восточной Африке, который казался им проще и легче. В этот язык проникли арабские слова и выражения, и этот гибридный суахили является в настоящее время lingua franca** Восточной Африки. Так как торговля была основным занятием арабских поселенцев и приезжих в восточноафриканских городах, внутренняя часть страны их не интересовала и там торговых пунктов было сравнительно мало. Исключение составляли пути, по которым переправляли рабов.

* (Суахили - самый распространенный (если не по размерам территории* то по количеству лиц, говорящих на нем) из языков группы банту в Восточной Африке. Вряд ли можно, как это делает автор, назвать'его гибридным языком с большим основанием, чем, например, испанский, из-за того, что "в этот язык проникли арабские слова и выражения" (так же, как и в испанский). - Прим. ред.)

** (Lingua franca - язык, к которому прибегают при деловых сношениях представители разноязычных народов. В настоящее время суахили в Британской Восточной Африке признан официальным языком (для коренного населения). - Прим. ред.)

Институт рабства* существовал в Восточной Африке уже много веков и был развит и возведен в систему арабами вскоре после их появления в этих краях Они брали рабов из более отдаленных районов, и самыми бессердечными и жестокими работорговцами были метисы и сами туземцы**. Они не останавливались ни перед какими жестокостями, набирая рабов в караваны, которые заканчивали свой трагический и ужасный путь в прибрежных арабских городах. Невозможно хотя бы приблизительно подсчитать, сколько африканских туземцев было погружено оттуда на суда. Большинство из них доставлялось в Аравию, Турцию и Персию. Еще в 1853 году одну треть жителей арабского государства Оман составляли рабы, и те из нас, кто бывал в государствах Южной Аравии, могут подтвердить, что многие жители этих стран имеют характерные негроидные черты лица. У мусульманского государя Гауры, царствовавшего в Индии (1459-1474), было восемь тысяч негров-рабов. Помимо торговли обычными рабами, широкое распространение получила варварская практика кастрации и продажи евнухов. Много веков подряд непрерывный поток этих беспомощных, жестоко изуродованных существ шел через океан во все дворцы и гаремы мусульманских стран Северной Африки,. Египта и Азии, наполняя сундуки купцов золотом. В самом деле, несмотря на потерю в результате жестокой операции огромного числа красивых рабов, этот вид торговли был самым прибыльным делом на восточном побережье Африки и в восточных морях***.

* (См. Hart, Venetian Adventurer, ed. 3, p. 17.)

** (То есть туземные "царьки" (племенные вожди). - Прим. ред.)

*** (Арабская торговля рабами продолжалась две тысячи лет и прекратилась (возможно, не окончательно) в конце XIX века. Португальцы первые начали ввозить рабов из Западной Африки в Европу и были первыми западноевропейцами, которые стали поставлять рабов на европейские (а позднее и на американские) рынки и из Восточной Африки, где они скупали их у арабов.

[В действительности прямое рабство - почти или совершенно незамаскированное - не прекратилось в ряде африканских стран даже и в наши дни (см., например, книгу Гарруа, Африка - умирающая земля, Москва,, 1954). - Прим. ред.])

Большинство арабских жителей побережья были посредниками. Здесь не было фактически никакого ремесла, за исключением ткачества и производства железных изделий. Не было здесь также и излишков сельскохозяйственных продуктов, идущих на продажу; только в некоторых местах занимались продажей кокосовых орехов и кокосового масла. Из Восточной Африки вывозили рабов, слоновую кость, золото и серую амбру. Взамен арабы импортировали из Индии, Персии и Аравии ткани, металлические изделия, бусы и другие готовые изделия, которые могли найти сбыт у туземцев. Арабы, повидимому, никогда не решались заплывать на своих непрочных судах на юг дальше города Софала. Полагают, что они боялись быстрых течений этого района. По этой причине Гама не встречал арабских торговцев и арабских судов у побережья, пока его корабли пролагали сюда путь на север от мыса Доброй Надежды.

Важно отметить, что, несмотря на бессилие разобщенных здесь арабских поселений перед более могущественными португальцами, эти арабы были представителями религии, соперничающей с христианами, и в своей вражде к христианам той эпохи они были не менее фанатичны, чем португальцы в своей ненависти и презрении ко всем, кто исповедывал ислам.

Борьба Гамы со злыми силами моря и невежественными дикарями южного побережья на этот раз пока закончилась. Появился новый, более опасный противник - цивилизованные и полуцивилизованные народы восточного побережья. Столкнувшись с этим противником, Гама начал проявлять некоторые свои слабости - горячность, неистовость характера, недостаток такта и рассудительности и бессмысленную жестокость. Эти слабости вредили репутации его страны как в Африке, так и в Азии, и заложили основу для подозрений, недоверия и страха, следовавших по пятам его преемников на протяжении веков*.

* (Как видно из дальнейшего изложения, ближайшие преемники Гамы еще более, чем он сам, сеяли "подозрения, недоверие и страх" среди жителей Индии. См., в частности, семнадцатую и двадцать первую главы. - Прим. ред.)

Жители Мозамбика резко отличались от тех голых дикарей, которых португальцы встретили во время предыдущих высадок на побережье. Цвет их кожи был значительно светлее, чем у негров, и говорили они на испорченном арабском языке. Они обычно носили плавно ниспадающее одеяние из белого или полосатого льняного полотна или хлопчатобумажной ткани и головной убор из бумажной или шелковой ткани. Мозамбик был оживленным торговым центром. Туда приходили корабли из Индии, Персии, Аравии и из различных восточноафриканских городов. В порту было много иностранных судов, грузивших и разгружавших гвоздику, перец, имбирь, золото, серебро, жемчуг и драгоценные камни. Гама вызвал Фернана Мартинша, знавшего арабский язык, и через него получил ценные сведения относительно происхождения этих товаров, ибо в этом месте ни один из них не производился. Разумеется, ему не раз приходилось слышать всякие небылицы о вещах., которыми он интересовался, вроде следующих: "Все драгоценные камни, жемчуга и пряности имелись тут в таком количестве, что их не нужно покупать, а можно было просто собирать в корзины". Он также получил сведения о народе, населяющем местность, прилегающую к острову. Это были "язычники, подобные зверям, дикие и совсем нагие, если не считать куска бумажной материи на бедрах, тела же их были обмазаны красной глиной". Туземцы этих племен носили в губах украшения из раковин, костей и небольших камешков. Туземцев можно было также встретить у берега в их выдолбленных челноках или в городе и его окрестностях.

Гама и его люди с большим интересом рассматривали четыре довольно больших арабских "доу" (одномачтовые суда), стоявших в гавани. Они имели палубы, а их паруса были из пальмовой рогожи. Португальцев больше всего удивило, что у этих судов не было ни одного гвоздя* и доски были скреплены кокосовым волокном**. Офицеры этих судов были опытными мореплавателями и пользовались компасами, квадрантами и картами, по всей вероятности, более точными, чем португальские. Возможно, что именно у мозамбикских арабов Гама научился строить деревянные резервуары под палубой для хранения воды.

* (Гюммерих утверждает, что арабы избегали употребления железных гвоздей при постройке своих судов из-за веками державшейся суеверной легенды о магнитной горе, притягивающей будто бы к себе корабль, в доски которого вбиты гвозди.

[Такое утверждение свидетельствует о чрезвычайном легковерии Гюммериха. Постройка судов без железных гвоздей отмечена многими историками мореходства не только у арабов, но и у представителей других цивилизованных народов, которым никто не приписывал "суеверной легенды о магнитной горе", в частности у китайцев и русских поморов. Дело в том, что "сшитые" суда по своей прочности не уступали сбитым железными гвоздями, а часто даже превосходили их. Кроме того, постройка и ремонт "сшитых" судов обходились гораздо дешевле, да и материалы для скрепления в большинстве случаев легче было добывать на месте, чем железные гвозди. - Прим. ред.])

** (Описание этих судов см. в книге Hart, Venetian Adventurer, ed. 3, p. 101 и сл.)

В Мозамбике португальцы впервые увидели кокосовые пальмы. Автор "Рутейру" писал: "Пальмы этой страны дают плоды размером с дыню. Их ядро съедобно и по вкусу напоминает обыкновенный орех; в изобилии имеются у них также огурцы и дыни, которые они приносили нам на обмен".

В тот день, когда флотилия вошла в гавань, местный шейх нанес визит судну Коэлью. Корреа пишет об этом:

Он прибыл в двух связанных лрдках, над которыми для защиты от солнца была устроена из цыновок крыша, держащаяся на шестах, скрепленных поперечными планками. В лодках находилось десять мавров, а сам шейх сидел на низком круглом табурете, на подушке, покрытой шелковой материей. Он был темнокожий, хорошо сложен и. имел приятную наружность. Одет он был в арабскую бархатную плиссированную куртку и в голубой плащ, доходивший до колен, отделанный тесьмой и шитый золотом. Его шаровары были из белой материи и доходили до лодыжек. Остальная часть тела была обнажена. Талия поверх плаща была перехвачена шелковым кушаком, в который был продет отделанный серебром кинжал. В руке у него был меч, отделанный серебром. На голове он носил темную, плотно прилегавшую шапочку из мекканского бархата и разноцветный шелковый тюрбан, расшитый тесьмой и золотой бахромой.

Хотя Корреа не присутствовал при этом событии, описание костюма тех мест и того периода правильно.

И этому пышно разряженному вождю Коэлью преподнес в дар красный колпак! Важный шейх, полагая, что чужестранцы - мусульмане, как и он сам, с достоинством преподнес Коэлью свои черные четки, дабы тот мог пользоваться ими, когда произносил свои молитвы, и попросил, чтобы его доставили на берег в корабельной шлюпке. Он пригласил сопровождавших его португальцев зайти в его дом, где он угостил их прохладительными напитками, а когда они стали отъезжать, он передал им для Николау Коэлью кувшин с финиковым вареньем, приготовленным с гвоздикой и тмином. После этого шейх несколько раз навещал командующего и обедал с ним. Гама совершил ту же ошибку, что и Коэлью, предлагая шейху разный хлам, вроде шляп, платьев и коралловых нитей. Возможно, у Гамы не было ничего более ценного, что можно было бы предложить, ибо, как уже упоминалось выше, вещи в кладовых кораблей были достаточно хороши для невежественных дикарей, но не годились для обмена подарками с цивилизованными сановниками. Как бы то ни было, шейх "был так горд, что отнесся с презрением ко всему, что мы ему предлагали, и просил алую ткань. Мы не везли с собой такой ткани, но все, что у нас нашлось, мы отдали ему".

Тем временем офицеры собирали всевозможные сведения об Индии и стране священника Иоанна. Собранные сведения оказались в основном неточными или ложными. Им сказали, что земля священника Иоанна находится поблизости, "что он владеет множеством городов на берегу моря и что их жители - богатые купцы, имеющие большие суда". Португальцам также довелось увидеть двух туземных христиан, взятых в плен в Индии, которых привезли на "Сан-Габриэл" для показа. Как только пленники обнаружили на носу судна раскрашенную статую святого Габриэла, они опустились перед ней на колени. Когда мусульмане увидели, что Гама с удовольствием беседовал с презренными пленниками, они поняли, что португальцы - такие же христиане, и поспешили к берегу. Пленников они потащили с собой; ни Гаме, ни его людям не было разрешено вступить с ними в контакт.

Между тем приближалось время, когда флотилия должна была продолжить свое плавание. Гама пригласил правителя острова отобедать на борту корабля. Шейх ничем не дал понять, что ему теперь известно, что португальцы - ненавистные и презренные христиане. Он принял приглашение. После того как был подан прекрасный обед, Гама, еще раньше говоривший шейху, что ищет путь в Индию, спросил, может ли он получить двух лоцманов, которые помогли бы ему в пути. Шейх с готовностью согласился, отметив лишь, что условия найма должны быть приемлемы для этих двух людей. Когда лоцманы явились, Гама предложил каждому из них по тридцать золотых матикал* и в виде задатка - две марлоты**, но поставил условием, что с того дня, как они будут получать плату, в случае, если они захотят высадиться на берег, один из них должен всегда оставаться на судне. "Они согласились, но настаивали на том, чтобы деньги и марлоты были им выданы сразу же, так как в противном случае они не поедут, ибо должны оставить их [деньги] своим женам на пропитание". Деньги и подарки были им немедленно вручены, но, предъявляя свои условия, Гама ясно дал понять, что он не особенно доверяет людям, с которыми заключает сделку.

* (Около 90 долларов.)

** (Короткая шелковая или шерстяная одежда, какую носят в Индии.)

Шли дни, и напряженность отношений, начавшая проявляться, когда стали просачиваться сведения, что флотилия в действительности представляет собой экспедицию христиан, все усиливалась, и дело дошло до открытых столкновений между жителями города и моряками, посылавшимися на берег за топливом и водой. Гама старался избежать, насколько это было возможно, подобных конфликтов, но так как он сам до этого намеренно эксплуатировал уверенность населения Мозамбика в том, что он и его люди магометане, то теперь он только пожинал плоды собственного обмана. В силу того, что число боеспособных моряков значительно сократилось из-за большой смертности от цынги и других болезней, а также потому, что на кораблях было много больных, командующий решил не подвергаться риску массового нападения.

Вечером, в субботу 10 марта, флотилия получила приказ отойти от города к небольшому острову (Сан-Жоржи), лежащему в заливе, на расстоянии около одной лиги от Мозамбика в сторону моря. Здесь 11 марта была отслужена месса; те, кто пожелал воспользоваться этой благоприятной возможностью, исповедались и причастились. Сразу же после церковной службы командам было приказано возвратиться на суда. Еще до этого один из туземных лоцманов ускользнул на берег во время ссоры между матросами и людьми шейха и не вернулся. Взяв две лодки с матросами, Гама отправился разыскивать его; вторая лодка шла под командой Коэлью. Как только шлюпки двинулись к городу, от берега сразу же метнулись пять или шесть арабских лодок, наполненных людьми, вооруженными луками с очень длинными стрелами и щитами. Гама поспешно схватил второго туземного лоцмана, которого он взял с собой в лодку, и, крепко держа его, приказал матросам открыть огонь по приближающимся арабам. Паулу да Гама, оставшийся на "Берриу", чтобы оказать помощь в случае схватки, как только заслышал выстрелы, устремился на арабов со своим судном, которое стояло наготове с распущенными парусами. Завидев его приближение, арабы, уже начавшие отступать под натиском Гамы, пришли в полное смятение. Прежде чем корабль Паулу подошел на расстояние выстрела, они успели на своих лодках добраться до берега. Гама и его люди, разъяренные, поплыли обратно к своим судам; "Берриу" развернулся и вся флотилия взяла курс вдоль побережья. Флотилия успела запастись большим количеством дров, овощей, домашней птицы, коз и голубей - все это за несколько ниток желтых стеклянных бус. Запаслись и водой, но ее не могло хватить надолго. Командующий вздохнул с облегчением, избежав положения, которое при его поредевшей команде и множестве больных матросов скоро могло оказаться безнадежным. Однако он слишком рано поздравлял себя.

Ко вторнику 13 марта, когда флотилия продвинулась всего только на двадцать лиг, ветер стих, и в течение двух дней корабли стояли неподвижно. При заходе солнца 14 марта Гама приказал судам отойти подальше от берега, чтобы попытаться поймать попутный ветер. Однако вместо этого они были подхвачены противным течением и к утру были снесены несколько южнее их прежней стоянки у Мозамбика. Они поспешно бросили якорь близ того острова, где служили мессу, и простояли там восемь дней в ожидании попутного ветра. Когда они вновь появились около Мозамбика, шейх, преследуя свои цели, прислал одного араба (он носил звание шерифа, то есть потомка Магомета, но, очевидно, далеко не был праведником, так как о нем специально упоминается, что "он был большим пьяницей") сообщить, что он желает мира с европейцами и хочет быть их другом; тем не менее шейх ни в чем им не помог.

В результате длительной задержки запасы воды на кораблях стали истощаться и вдобавок она испортилась. Так как на острове воды не было, то, чтобы достать ее, необходимо было еще раз высадиться на берег возле города. Лоцман, находившийся под стражей, обещал провести португальцев к такому месту, где можно было бы, не подвергаясь опасности, достать воду. Гама и Коэлью повели корабельные лодки к берегу, но лоцман, который, вероятно, стремился лишь к тому, чтобы сбежать, не выполнив своих обещаний, то ли умышленно, то ли по собственному незнанию водил их в темноте взад и вперед и никак не мог найти пресную воду. Когда взошло солнце, лодки вернулись к кораблям с пустыми бочками. На следующий вечер тот же отряд вместе с лоцманом снова отправился на поиски. Когда, наконец, нашли воду, к берегу сбежалось человек двадцать из людей шейха, вооруженные ассагаями*, и, угрожающе размахивая своим оружием, приказали морякам убираться прочь. Но так как вода была совершенно необходима, Гама без колебания приказал трем матросам стрелять из бомбард, после чего люди на берегу пустились бежать в лес, а Гама с командой высадились на берег и наполнили бочки. По возвращении на корабли Жуан да Коимбра, кормчий "Сан-Рафаэла", обнаружил, что сбежал раб-негр, которого он вез с собой из Португалии.

* (Ассагай - метательное копье с железным наконечником, длиной больше человеческого роста, оружие негров-банту Восточной Африки, сохранившееся до XIX века. - Прим. ред.)

До воскресенья 24 марта время прошло без особых событий. Рано утром этого дня от берега отчалила лодка и направилась к кораблю Гамы. Находившиеся в ней с угрозами кричали, что если португальцы попробуют еще раз отправиться за водой, их встретят так, что им это вряд ли придется по вкусу. Это была именно такая угроза, которая нужна была, чтобы вызвать неистовую ярость Васко да Гамы; и он действительно решил тотчас же показать арабам, что поступит так, как пожелает, и не потерпит с их стороны никаких сумасбродств. Приказано было спустить на воду все лодки, посадив в них вооруженных людей с бомбардами. Матросы налегли на весла, и скоро лодки подошли близко к берегу. Здесь португальцы обнаружили, что арабы воздвигли грубо сколоченный из досок палисад, перед которым собралось множество людей, вооруженных ассагаями, мечами, луками и пращами. Как только шлюпки приблизились, на них посыпался град камней из пращей; но несколько выстрелов из бомбард обратили арабов в бегство, и они бросились искать убежища за своей деревянной крепостью. Однако она не могла служить защитой от каменных ядер, выбрасываемых бомбардами, которые вели обстрел в течение трех часов. За это время был убит один туземец на берегу и один - за палисадом. "Затем, - добавляет автор "Рутейру", - когда нам это надоело, мы отправились обедать на корабли". После обеда Гама решил провести небольшую операцию, чтобы захватить несколько пленных в качестве заложников, которых он мог бы обменять на двух пленных индийских христиан и сбежавшего от Коимбры раба-негра. Отправленные с этой целью португальцы увидели плывущие к материку лодки и челноки, в которых, захватив имущество, жители покидали город: они боялись нападения на него страшных белых людей. Паулу да Гама захватил один челнок с четырьмя неграми и два других, один из которых был нагружен вещами, принадлежавшими шерифу. (Эти два челнока были захвачены после того, как они сели на мель и были брошены.) Негры были взяты на борт судна Гамы. Из захваченного имущества Гама оставил себе только несколько экземпляров корана, чтобы показать его по возвращении в Португалию королю Мануэлу, а все остальное - красивые ткани, корзины, ароматические вещества и т. п. - роздал как военную добычу своим офицерам и матросам*.

* (При этом был, очевидно, снова захвачен и тот лоцман, который "ускользнул с корабля", так как дальше упоминается, что он опять бежал в Момбасе.)

На следующий день еще несколько бочек были наполнены водой и доставлены без всяких помех на суда, так как жители боялись выходить из домов. После того как флотилия запаслась необходимым ей количеством воды, Гама на всякий случай приказал перед отплытием сделать по городу еще несколько выстрелов из бомбард. Во вторник 27 марта корабли вновь отплыли к острову Сан-Жоржи, где простояли три дня "в надежде, что господь ниспошлет попутный ветер"*. Ветер - довольно слабый - подул 28 марта, но 31 марта, после того как суда продвинулись всего на двадцать лиг вдоль побережья, он снова утих, и только после того, как их вновь подхватило противное течение и снесло обратно, корабли получили возможность медленно продолжать свой путь. Арабский лоцман оказался очень тяжелым человеком, и Гама не тратил на него зря времени. Когда флот проходил мимо небольших островков, расположенных напротив пологого берега, лоцман солгал, сказав, что это не островки, а часть берега. Гама привязал его к мачте, "высек с величайшей жестокостью" и назвал один из этих островов Илья-ду-Асоутаду ("Остров Высеченного") - название, под которым он был занесен на карты начала XVI столетия. Плывя вдоль мозамбикского берега, Гама захватил небольшой туземный замбук**, в котором находились старый араб и два негра. С целью получить сведения о городах побережья и об Индии, Гама "тотчас же подверг араба пытке, чтобы получить ответы на вопросы". Не приходится удивляться, что подобным обращением с невинными людьми, случайно встретившимися на его пути, Васко да Гама заложил основу той передаваемой из поколения в поколение ненависти, которую питают жители Африки к португальцам. Ни угрызения совести, ни соображения, диктуемые долгом чести, никогда не служили помехой в его упрямой, даже, можно сказать, свирепой решимости идти к своей цели.

* (Именно в Мозамбике, согласно данным Корреа (I, гл. XII), Гама оставил осужденного преступника Жуана Машаду.)

** (Маленькое парусное судно каботажного плавания.)

В субботу 7 апреля 1498 года флотилия подошла к Момбасе, прекраснейшей гавани на всем восточном побережье Африки. Вид на город с кораблей вызвал у уставших от долгого плавания португальских моряков тоску по родине. Город был построен на склоне каменистого полуострова, выдававшегося в море.

Окна и террасы его выбеленных каменных домов такие же, как на Полуострове [Пиренейском], и он так прекрасен, что наши люди чувствовали, будто они прибыли в какую-нибудь часть своего королевства [Португалии]. И хотя все были очарованы, этим видением, Васко да Гама не разрешил лоцману ввести суда в гавань, как тот хотел, потому что уже подозревал его, и бросил якорь в открытом море.

Правитель Момбасы, несомненно, был уже информирован о приключившихся вдоль побережья злосчастных инцидентах или гонцами, прибывшими по суше, или каким-нибудь судном, так как, едва португальские корабли показались на горизонте, их вышла встречать завра [то же, что и доу]. Несколько арабов взобрались по трапу на палубу "Сан-Габриэла" и спросили Гаму, откуда он прибыл, кто он и чего он ищет. Гама через Аффонсу Мартинша сказал им, что хочет получить провизию. Подозревая предательство, он приказал поднять и полностью вооружить всех больных в трюмах, как и всех здоровых*. Когда посланцы покинули судно со всевозможными, чересчур торжественными заявлениями о дружбе и с обещаниями о помощи, Гама стал опасаться вероломства больше, чем когда-либо, и установил на всех кораблях ночные караулы. В полночь к "Сан-Габриэлу" тихо подошла завра с сотней вооруженных людей. Когда они начали перелезать через борт, Гама остановил их и разрешил подняться на судно только нескольким. Через некоторое время и эти последние отплыли. Было очевидно, что момбасцы произвели разведку, чтобы установить, насколько португальцы бдительны.

* (Автор "Рутейру" замечает в этом месте, что на кораблях был крайний недостаток людей, "так как даже те немногие, которых мы имели, были очень больны".)

Шейх Момбасы продолжал проявлять двуличность и прислал Гаме подарки: "овцу, множество апельсинов, лимонов и сахарного тростника, а также перстень, как залог безопасности, передав, что если он пожелает войти в гавань, шейх снабдит корабли всем необходимым". Гама вновь совершил серьезную ошибку в своих отношениях с арабами побережья. Его ответные дары взамен полученного продовольствия состояли всего-навсего из жалкой нитки коралловых бус. Вместо того чтобы послать с этим ничтожным подарком кого-либо из своих офицеров, он послал двух осужденных преступников из числа тех, которых вез с собой. Несмотря на это грубое нарушение всех правил приличия, посланные им люди были приняты весьма гостеприимно. Им показали весь город и, когда они собрались возвращаться на корабль, вручили образцы гвоздики, перца и зерна - всем этим шейх мог снабдить командующего.

Когда на следующее утро корабли медленно входили в гавань, беспорядок, возникший в результате легкого столкновения двух судов, дал нескольким арабам, находившимся на кораблях, возможность спрыгнуть за борт в плывущую рядом завру; и в тот же момент два мошенника-лоцмана, нанятые в Мозамбике, нырнули в воду, поплыли к завре и таким образом сбежали. Гама впал в страшную ярость, и в ту же ночь к нему приволокли двух из тех четырех людей (неизвестно, арабов или негров), которых Паулу да Гама захватил в челноке у Мозамбика. Он потребовал, чтобы они рассказали ему все, что они знают о заговоре момбасцев против него. Бедняги уверяли, что ничего не знают. Плотно сжав губы и прищурив глаза, Гама повторил свое требование. Они упорно утверждали, что ничего не знают. Тогда Гама повернулся к офицеру и промолвил: "O pingo!" ("Капли!"). Разведен огонь, на него поставлен таз, в таз налиты масло и смола. Вскоре смесь запузырилась и закипела, издавая запах дегтя. Двое несчастных были обнажены, а их руки связали так крепко, что они не могли шевельнуться. Один из матросов зачерпнул ковш кипящей жидкости и встал рядом с Гамой. После третьего отказа пленников Гама кивнул головой. Матрос выступил вперед и медленно, сосредоточенно начал лить кипящее масло, каплю за каплей, на гладкую обнаженную кожу сначала одному, потом другому. Они корчились, громко кричали и стонали. Ковш опустел, кожа покрылась страшными волдырями и разъедающими ожогами. Гама ждал в гробовом молчании. Затем тот и другой признались. Они слышали от людей шейха, которые приходили на судно, что тот намерен заманить корабли в гавань, а "затем напасть на португальцев, когда они забудут осторожность, и отомстить за то зло, которое Гама и его люди совершили в Мозамбике". Эти показания, данные стонущими пытаемыми людьми, были недостаточны для Гамы. Он снова кивнул головой, ковш снова погрузился в таз, и снова жгучая жидкость, капля за каплей, полилась на истязуемых. Один из них не смог больше вынести муки и, раздираемый болью, отчаянным усилием вырвался из рук своих палачей, подбежал к борту, и, хотя руки его были связаны, прыгнул в воду. Гама, видя, что он не сможет выпытать больше ничего и у второго, приказал убрать его прочь. Тому также удалось освободиться и уплыть на берег под покровом темноты.

Наступила ночь, и Гама опять привел корабли в состояние боевой готовности на случай неожиданного нападения. Около полуночи два челнока, полные туземцев, бесшумно подошли близко к флотилии. Сидевшие в челноках люди соскользнули в темную воду, одни поплыли к "Сан-Рафаэлу", другие по направлению к "Берриу". Караульные на кораблях слышали всплески, но сначала подумали, что около судна плещутся крупные рыбы. Пловцы, достигшие "Берриу", начали подрубать его якорный канат. Другие вскарабкались на борт и принялись обрубать снасти с кормовой мачты. Матросы "Берриу" осознали, наконец, опасность, бросились на них, и в то же время подняли тревогу и на других кораблях. Момбасцы, видя, что их обнаружили, попрыгали в воду и поплыли к своим лодкам, а затем поспешно погребли обратно к берегу. Автор "Рутейру", засвидетельствовавший истязания, которым Гама подвергал туземцев вдоль всего побережья, в этом месте набожно заносит в судовой журнал:

Эти собаки пытались причинить нам много и другого зла, но господь наш не хотел, чтобы они добились успеха, потому что они не верят в него... Господу в его милости было угодно, чтобы, когда мы отплывали от этого города, все наши больные внезапно выздоровели, потому что воздух в этом месте очень хорош*.

* (Он не придал никакого значения тому факту, что по приказу шейха на корабль был доставлен обильный запас цитрусовых. Но вполне возможно, что он и не знал их ценности как противоцынготного средства.)

Несмотря на "злобу и вероломство, которые эти собаки проявляли по отношению к нам и которые бог раскрыл нам", корабли оставались у Момбасы еще в течение двух дней, а затем утром 13 апреля подняли паруса.

При переходе через отмель Гаму постигла еще одна неудача. Один из якорей не поднимался; когда его стали тянуть изо всех сил, канат лопнул, и якорь был потерян*.

* (Возможно, что это один из тех канатов, которые частично были подрезаны во время ночного нападения. Арабы подняли этот якорь и поставили его в качестве трофея перед воротами дома шейха, где его и нашел позднее Франсишку д'Алмейда, когда он в августе 1505 года захватил Момбасу.)

Васко да Гама, все еще упорно надеявшийся найти лоцмана, который мог бы провести его корабли через неведомый Индийский океан, бросил якорь у побережья примерно в восьми лигах от Момбасы и на следующее утро захватил небольшое арабское судно с семнадцатью матросами, в котором было золото, серебро и провизия и два пассажира - старик-араб и его молодая жена. Затем корабли отправились дальше, и на заходе солнца в субботу 14 апреля флотилия встала на якорь у Малинди, в тридцати лигах к северу от Момбасы.

Малинди... это красивый город на материке, раскинувшийся вдоль берега... [В нем] много прекрасных многоэтажных каменных и выбеленных известью домов, со множеством окон и с плоскими крышами на наш манер. Город удачно разбит на улицы. Население состоит как из белых, так и черных; жители ходят обнаженными, прикрывая хлопчатобумажной или шелковой материей только бедра. Другие носят одеяния, вроде плащей с поясами, а также тюрбаны из больших кусков дорогой материи.

Они великие меновые торговцы и торгуют тканями, золотом, слоновой костью и различными другими товарами... в их гавани каждый год приходит много судов с грузами... золота, слоновой кости и воска... В этом городе множество различных продуктов и... изобилие фруктов, цветников и фруктовых аадов. Там много [эфиопских] овец с жирными хвостами, коров и другого скота, а также очень много апельсинов и кур.

Так писал Дуарти Барбоза, посетивший этот город (вероятно, в 1500 году с флотом Кабрала) и оставивший нам описание стран, лежащих у берегов Индийского океана*.

* (Дуарти Барбоза сопровождал Магеллана в его великом кругосветном плавании и был убит туземцами острова Себу, на Филиппинах, 1 мая 1521 года, через несколько дней после смерти Магеллана.

["Книга Дуарти Барбозы" впервые была опубликована в Лиссабоне в начале XIX века на португальском языке в "Собрании известий по истории и географии заморских народов", т. II, 1812. - Прим. ред.])

Прибыв в Малинди, Васко да Гама нашел, наконец, союзника.

Несомненно, весть о продвижении европейцев вдоль побережья дошла уже до правителя города. К счастью для португальцев, он был соперником правителя Момбасы и радушно принял таких могущественных союзников, какими были, по его мнению, португальцы. Арабы, захваченные Гамой, сообщили ему, что в Малинди обычно бывают индийские корабли и что он, несомненно, сможет найти там сведущего лоцмана, который проведет его через Индийский океан. Так как до этих пор арабские вожди неуклонно проявляли враждебность и агрессивность, то Гама решил проводить более мягкую политику, с тем чтобы, если возможно, привлечь на свою сторону жителей Малинди. Он, должно быть, уже понял, что жестокость, оскорбления и надменность не приносят пользы. Однако, если бы распря между Момбасой и Малинди не была столь явной и сильной, он, вероятно, преуспел бы в Малинди не больше, чем в Мозамбике или в Момбасе.

15 апреля, в пасхальное воскресенье, крошечная флотилия Гамы бросила якорь на рейде Малинди. На берегу не было видно никаких признаков того, что флотилию заметили, и ни одна лодка не вышла в море, чтобы встретить чужестранцев. Страх и подозрения предшествовали появлению этих четырех кораблей. В понедельник утром командующий переговорил со стариком-арабом, захваченным вместе с женой за несколько дней до этого, а затем после полудня высадил старика на песчаную отмель недалеко от города, отправив его послом к шейху, чтобы объяснить причины прибытия флотилии в Малинди и сказать, что он нуждается в лоцмане. Наблюдая с палубы, Гама увидел, как от города к отмели отошел челнок. Челнок взял старика-араба и вернулся вместе с ним к берегу. Вечером араб возвратился на корабль Гамы в завре, сопровождаемый одним из местных чиновников шейха, привезшим в подарок три овцы и послание от своего господина. Шейх предлагал дружбу, провизию и лоцмана. После этого Гама подобрел и до того расщедрился, что послал шейху монашескую рясу, две нитки кораллов, три чашки для омовения рук, шляпу, бубенчики и два куска дешевой полосатой материи. Поистине царственный дар правителю богатого, независимого города! В ответ шейх направил на следующий день командующему щедрые дары: "шесть овец, много гвоздики, тмина, имбиря, мускатного ореха и перца", а также послание, в котором сообщал, что если командующий пожелает встретиться с ним, он выедет на своей завре, а командующий может оставаться в своей лодке.

Шейх был уже старый человек, и поэтому на этой встрече его представлял его сын, исполнявший обязанности регента. После обеда в среду 18 апреля Гама, которому королевский приказ запрещал высаживаться на берег (это утверждение хронистов довольно трудно понять, так как Гама до этого уже несколько раз высаживался на побережье), ждал прибытия шейха на палубе "Сан-Габриэла".

Вскоре после обеда завра отплыла от берега, и Гама спустился в свою лодку, надлежащим образом убранную для этого случая. Лодки подошли друг к другу, встали борт о борт, и командующий флотом встретил регента. Тот был в мантии из шелковой узорчатой ткани, с подкладкой из зеленого атласа и в роскошном головном уборе. Его выложенное подушками кресло было сделано из бронзы. Над его головой держали круглый зонт, из тёмнокрасного атласа на длинной ручке. Рядом с ним стоял паж - уже старик, - носивший за своим господином короткий меч в серебряных ножнах. Регента сопровождали музыканты, которые играли на анафилах и сивах - больших трубах из слоновой кости и дерева (или меди), украшенных великолепной резьбой и "звучавших в сладостной гармонии с анафилами". Встреча была в высшей степени дружественной и принесла свои плоды. Следующая неделя прошла в торжествах и обмене визитами дружбы. Гама, однако, соблюдал осторожность и не позволял никому подходить к берегу иначе, как в хорошо вооруженных лодках.

В гавани Малинди стояли четыре торговых корабля, прибывших из Индии, и их владельцы посетили командиров португальских кораблей. Нам очень трудно понять, почему португальцы на восточном побережье Африки (и в течение некоторого времени в Индии) серьезно считали многих встречавшихся им индийцев христианами. Когда индусы видели на судах иконы и картины религиозного содержания, они полагали, что такова западная манера изображения их собственных богов, и делали им приношения. Подобным же образом португальцы, не зная ничего о религии индусов, очевидно, полагали, что те боги и богини, изображения которых они видели в храмах, представляют часть их собственного пантеона. Индийцы в Малинди вызывали постоянное любопытство португальских моряков, которые, вероятно, никогда не видели их до своего прибытия в Восточную Африку. "Эти индийцы - смуглые люди и носят очень мало одежды, у них большие бороды и очень длинные волосы на голове и они их заплетают в косы. По их словам, они не едят говядины". В честь европейцев было устроено празднество с фейерверком.

Прошла неделя; череда бесцельных празднеств и торжеств истощила не слишком терпеливого Гаму, и он снова прибег к произволу. Когда на его судне появился слуга шейха с каким-то мирным поручением, он схватил его, задержал как заложника и послал властное письмо, требуя, чтобы лоцман, которого ему обещали для путешествия в Индию, был доставлен на борт немедленно. Шейх, не желавший терять своих новоприобретенных союзников, тотчас исполнил требование, и лоцман, который должен был провести португальцев через Индийский океан до Каликута, прибыл на борт "Сан-Габриэла", после чего заложник был отпущен.

Васко да Гаме чрезвычайно повезло в выборе лоцмана, присланного ему таким образом шейхом Малинды: лоцман описывается как "самый блестящий представитель мусульманской навигационной науки". Автор "Рутейру" говорит о нем, как о "христианине из Гуджарата"*, а современники-хронисты называют его "Малёмо Кана". Ни то, ни другое не верно. Совершенно определенно установлено, что этот лоцман был араб из Джуль-фара по имени Ахмед ибн Маджид**. "Малемо Кана" представляет собой португальскую транскрипцию его арабского титула, "Муаллим" значит "учитель, кормчий или штурман". "Кана" - это искаженное тамильское слово "канатан" - "арифметик или мастер астрономической навигации". Сын и внук лоцмана, он был хаджи, то есть человек, совершивший паломничество в Мекку, и имел право носить зеленый тюрбан. В Аль Мухит ("Всеобъемлющая") - книге, написанной в этот период Сиди Али бин Хусейном и рассказывающей о навигации и мореходстве по Индийскому океану, автор, турецкий адмирал, говоря об Ахмеде, называет его "самым надежным из множества лоцманов и моряков западного побережья Индии в пятнадцатом и шестнадцатом столетии - да будет к нему милостив аллах". Ахмед был не только удачливым лоцманом-практиком, но он также автор множества "рутейру" или лоций. Девятнадцать его рукописей сохранились до настоящего времени***. Они составлены в период между 1460 и 1495 годами и замечательны полнотой и точностью описаний, особенно когда речь идет о муссонах и других ветрах в упоминаемых областях. Ахмед был уже не молод, когда поступил на службу к Гаме. Он родился между 1430 и 1435 годами, и ему перевалило далеко за шестьдесят, когда Гама приплыл в Малинди****.

* (Гуджарат - обшириая область западной Индии, заселенная народом гуджарати. - Прим. ред.)

** (Полное его имя было Сихаб ад-дин Ахмед ибн Маджид бин Мухамед бин Амр бин Фадл бин Дувик бин Али ар Ракаиб ан Наджи.

[Ричард Френсис Бертон (1821-1890) - известный английский путешественник по Африке, открывший вместе с Джоном Спиком озеро Танганьика (1858). - Прим. ред.])

*** (Рукописи находятся в Национальной библиотеке в Париже.)

**** (Ричард Бертой в своей книге "Первые шаги в Восточной Африке" заявляет, что Ахмед ибн Маджид в настоящее время [1856J почитается сирийцами как святой, которому аллах дал способность видеть сквозь землю. Ему приписывается изобретение компаса, и моряки Красного моря возносят ему молитвы, прежде чем отправиться в плаванье.

[Ибн Маджид (по академику И. Ю. Крачковскому) был родом из городка Джульфар на арабском побережье Оманского залива. Однако он считал себя, как видно из его полного имени, потомком выходцев из страны Неджд (Центральная Аравия). - Прим. ред.])

Как только Ахмед ибн Маджид прибыл на борт "Сан-Габриэла", главнокомандующий пригласил его вместе с переводчиком в свою каюту, чтобы познакомиться с ним и определить его способности. Ахмед развернул свои карты западного побережья Индии с аккуратно вычерченными азимутами, параллелями и меридианами, нанесенными по арабской системе, и стал давать объяснения командующему. Во время этой беседы последний вынес большую деревянную астролябию, установленную на "Сан-Габриэле", а также несколько медных, меньшего размера, по которым он вычислял положение солнца. Оказалось, что араб превосходно знаком с этими инструментами. Он сказал, что такие же и подобные им инструменты используются лоцманами Красного моря для астрономических наблюдений на судах.

Затем он объяснил, как он и другие лоцманы морей Индийского океана производят вычисления с помощью табоа, или Пластинок с отверстиями для наблюдения, а также познакомил с секретом алидады. В результате беседы Гама убедился, что получил в свое распоряжение мореплавателя - мастера своего дела.

Дальнейший ход событий показал, что это доверие было оказано ему не напрасно.

Теперь уже ничто не могло дальше задерживать Гаму и его флотилию в Малинди. Благодаря дружбе с шейхом бочки для воды были наполнены, кладовые набиты до отказа провизией, взят большой запас топлива, а щедрые дары из свежих фруктов и овощей восстановили силы и здоровье моряков, оставшихся в живых. Долгожданный лоцман был на борту. Начал дуть муссон. Гама приказал поднять якоря и поставить паруса. 24 апреля рулевой повернул носы кораблей к северо-востоку, муссон надул паруса с большими красными крестами, и флот дона Мануэла отправился в последний этап своего исторического плавания - к берегам Индии.

Переход от Малинди через Индийский океан был не богат событиями. Пять дней спустя после выхода из африканской гавани португальцы "обрадовались, увидев вновь Большую и Малую Медведицы, Орион и другие созвездия около северного полюса"*. Двадцать три дня корабли неуклонно продолжали свой путь с попутным муссоном, несшим их все ближе и ближе к цели. На двадцать третий день сквозь пелену тумана показались неясные очертания земли, после чего лоцман переменил курс, удаляясь от берега. Сильный дождь и гроза мешали Ахмеду определить точно местонахождение кораблей до 20 мая, когда на горизонте показалась высокая земля - мыс Кота**. Лоцман подошел к Гаме, стоявшему со своими людьми на "осу корабля и с беспокойством озиравшему синие воды Южной Индии. "Мы прибыли! Мы находимся как раз к северу от Каликута! Вот она, страна, к которой вы стремились".

* (В действительности Орион экваториальное созвездие. - Прим. ред.)

** (Трудно сказать, о каком именно географическом пункте к северу от Каликута идет речь в тексте, так как kota на некоторых индийских языках (как и по-малайски) значит крепость. Это слово встречается в самом названии города Каликут или Кали-кота (по толкованию Э. Реклю - "Крепость Петуха".) - Прим. ред.)

Закончилась первая часть долгого плавания. Позади были тысячи миль тяжелых морских переходов, одиннадцать месяцев бурь и штилей, несвежая пища и загрязненная вода, встреча с недружелюбными дикарями и еще более враждебными арабами. Многие товарищи пали жертвой цынги и бурь, заразных болезней и лихорадки и покоились в глубоких водах Атлантического океана или в могилах, разбросанных тут и там на африканском побережье. Но те, кто остался в живых, успешно пробили себе путь к золотым странам Востока, странам, о которых мечтал принц Генрих и король Жуан и которых Бартоломеу Диаш почти достиг. Морской путь в Индию перестал быть мечтой будущего, он стал действительностью; он был пройден и соответствующим образом нанесен на карту непоколебимым командующим Васко да Гамой.

Васко да Гама занял завидное место в истории. Но его предприятие только началось. Ему пришлось еще многое испытать и на суше и на море, и на родине и в Индии. Жаль, что недостаток дипломатического такта в его характере, неистовый темперамент, безжалостная решимость и черствая жестокость запятнали имя Гамы. В его биографию было вписано слишком много мрачных страниц, которые затмили и опорочили славу великого достижения, осуществленного в тот солнечный майский день 1498 года, когда Гама стал на рейд у побережья Малабар, в нескольких милях от знаменитого города Каликут.

предыдущая главасодержаниеследующая глава



При копировании отдельных материалов проекта (в рамках допустимых законодательством РФ) активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:

'GeoMan.ru: Библиотека по географии'