Стеллер. Ваксель. Овцын [1989 Пасенюк Л.М.

Стеллер. Ваксель. Овцын

Натуралист и медик экспедиции Георг Стеллер родился в 1709 году в Германии в Бад-Виндсхайме (Средняя Франкония)^*.

^* (Бернгард Гржимек специально посетил Бад-Виндсхайм с целью разыскать дом, в котором родился Стеллер, - оказывается, трехэтажный кирпичный, приятной архи тектуры дом этот совершенно не тронут временем. (Гржимек Б. От кобры до медведя гризли. М., 1984.) )

Был он с малых лет и до самой смерти любознательным, пытливым, жажда знаний в нем прямо-таки бурлила, зато уж вздорному его характеру, склонности к скандалам никто бы не позавидовал. Впрочем, его задиристость и неуступчивость приводили подчас к поступкам, которые спустя два с половиной века мы склонны рассматривать как выдающиеся. При всем том быть бы ему по первоначальному замыслу священником, но в университете пришло увлечение естественными науками - зоологией, ботаникой, медициной. Вообще-то он учился в нескольких университетах и в 1734 году, успешно сдав экзамены по ботанике, получил право занять кафедру в Берлинском (но свободной не оказалось).

И он решил ехать в Россию. Именно там, в стране, при Петре уделявшей исключительное внимание наукам и разного рода нововведениям, мечтал он найти приложение своим способностям.

Нищий Стеллер с несколькими талерами в кармане отправляется в страну, которая, помимо иных соображений, манила его огромностью просторов, неисхоженностью дорог. Хотя вряд ли он даже помыслить мог, что действительность превзойдет самые смелые его мечты, что судьбой ему уготовано захватывающее и невероятное по трудностям и лишениям путешествие на край света, вплоть до самой тогда еще не открытой Северной Америки. Нет, так далеко его мечты не заходили. Тем более что пробраться в Россию даже из Германии было непросто. Брат Стеллера позже писал, что Георг, знавший медицину, устроился в Данциге на русский военный корабль с ранеными и больными и таким путем попал в Россию. Существуют и другие, все же сходные, версии.

Словом, он прибыл в Петербург, в ту пору бурно разраставшийся среди лесов и болот устья Невы. Казалось бы, трудно подыскать менее подходящее место для строительства северной столицы. Но то была не просто столица, а окно в Европу! И в кажущемся хаосе застроек уже проступал единый архитектурный облик, замысел ее первртворца поражал дерзостью и величием! Пытливый наблюдатель, Стеллер не мог не подивиться всему этому, однако не укрывались от его глаз и каторжный труд согнанного сюда подневольного люда, рваные рубища на его плечах, разор и нищета кое-как сбитого, необустроенного жилья... Что ж, отныне Стеллеру предстояло жить в этом городе, с этим народом, быть может, долгие годы - и кому ведомо, легкими ли они будут?!

Академия наук, все члены которой в то время были немцы, рекомендовала Стеллера широкообразованному, не без уклона в изящную словесность архиепископу Новгородскому Феофану Прокоповичу "для пользования больных его служителей". Это о нем в самых возвышенных выражениях писал впоследствии В.И. Майков:

С просвещенным архиепископом Стеллер сошелся как нельзя лучше. Беседы они вели предпочтительно на латыни, что тешило душу обоим.

Здесь мы сослались на Майкова. Но Прокоповичу, "пастырю стад словесных", тоже не чуждо было стихотворчество. Вот и Стеллеру он посвятил однажды шуточный опус. Небезынтересно привести его хотя бы в свободном переложении с латыни. Итак, сострадательный Стеллер пошел куда-то раздобыть лекарств, но смерть тем временем выдула из больного слабый его дух. Вынесли тело. Предали земле... Уже и слезы у родственников высохли. Следуя обычаю, уже и наследство поделили. А в смерти бедолаги винят Стеллера - где его нелегкая носит так долго?.. Между тем тот, кто умер, почему-то все же любил его... Но вот и сам лекарь наконец! Все лица пылают гневом: непреклонная Парка, вершительница судеб человеческих, быстрее управилась, нежели он.

Но, если шутки в сторону, Стеллер как раз не терял времени даром. Кроме своих занятий ботаникой, собирания гербариев и описания растительности северо-западной части России (в тех ее пределах, какие он мог посетить), он много и жадно читал. У Прокоповича была громадная библиотека, составленная из книг на разных языках. Частично посредством чтения,частично с помощью архиепископа и членов его семьи, а также слуг Стеллер вскоре изучил русский язык. Теперь он уже свободней чувствовал себя в этой стране, мог не только наблюдать, но и расспрашивать; знание русского языка, впрочем, дало ему возможность полнее проявить и вторую сторону своей натуры, а именно пристрастие к ссорам.

Наконец Стеллер попросил своего покровителя, чтобы тот рекомендовал его на какую-либо должность, лучше всего в Академию наук. Он готов был ехать и на Камчатку - даже стремился к этому, как только узнал, что снаряжается Вторая Камчатская экспедиция.

Его приняли на должность адъюнкта натуральной истории, с тем чтобы он участвовал в Камчатской экспедиции, и вскоре он с приданными ему "живописных дел мастером", специалистом "для обыску руд", переводчиком-толмачом и служивым "для стреляния зверей и птиц" помчался через всю Сибирь вдогонку за Берингом. Эта погоня длилась три с половиной года - очень долго, дольше, чем обычно преодолевалось это расстояние людьми с каким-либо должностным весом. Но ни имени, ни чиновного веса у Стеллера не было, Властью он обладал весьма относительной, разве что мог добиться своего скандалом и силой. Да он и не стремглав спешил, а ехал, широко оглядываясь, замечая, примечая, описывая и коллекционируя, уклоняясь ради этого и от привычных столбовых путей.

Незадолго перед отъездом из Петербурга он женился на Бригитте Елене Блеклер, вдове Мессершмидта - ученого-путешественника, исследователя Сибири (нам памятен он по встрече в 1725 году в Енисейске с Берингом). Вероятно, Стеллер надеялся, что в предстоящей затяжной поездке жена будет сопровождать его как верная подруга и помогать в работе, но она посчитала для себя лучшим остаться в столице, тем более что была еще молода, имела поклонников... Вообще, надо сказать, особа сия отличалась необузданным и ветреным нравом, что в полной мере испытал на себе ее покойный муж и мог бы еще испытать, если бы дожил, сам Стеллер.

Зимой лишь песец оживляет заснеженные берега острова

Зимой 1739 года он прибыл в Енисейск, где встретился с двумя другими участниками экспедиции, немцами Герардом Миллером, положившим начало широкому описанию истории Сибири, и естествоиспытателем Иоганном Гмелином. Любопытны записки последнего, характеризующие Стеллера с очень выгодной стороны (несмотря на то, что вскоре они поссорились: Стеллер не собирался подчиняться Гмелину по службе, хотя тот был профессор и занимал более высокое положение в академии: "Я имел честь публично преподавать в Галле и Виттенберге, мои успехи в натуральной истории были испытаны и одобрены берлинским обществом. Ее императорского величества Академия наук милостиво приняла меня в таковой должности, и теперь не могу я понять, почему г. доктор Гмелин хочет меня превратить в подчиненного себе перед необразованными людьми...").

Тем не менее Гмелин, в те годы уже известный ученый-натуралист, друг Лейбница, так характеризует своего младшего коллегу: "Мы остались при прежнем нашем решении предназначить г. Стеллера к тому, чтобы он, вместе с Крашенинниковым, о прибытии которого на Камчатку мы уже получили известие, привел к окончанию полное описание этой страны. Мы очень обрадовались, что этот даровитый человек, после краткого пребывания у нас, достаточно показал, что он был в силах совершить такое великое дело и добровольно сам предложил себя к выполнению его. Если бы мне пришлось предпринять это путешествие, то, должен откровенно сознаться в том, оно обошлось бы гораздо дороже ее величеству (императрице Анне Иоанновне. - Л. П.). Для моих занятий я бы взял с собою более людей, а для них потребовал бы более продовольствия и, следовательно, значительнейших издержек на переезд. Мы могли сколько нам угодно представлять Стеллеру о всех чрезвычайных невзгодах, ожидавших его в этом путешествии, - это ему служило только большим побуждением к тому трудному предприятию, к которому совершенное им до сих пор путешествие служило только как бы подготовкою. Он вовсе не был обременен платьем. Если кто принужден возить с собою по Сибири хозяйство, то оно должно быть устроено в таких малых размерах, в каких только возможно. У него был один сосуд для питья и пива, и меда, и водки. Вина ему вовсе не требовалось. Он имел одну посудину, из которой ел и в которой готовились все его кушанья; причем он не употреблял никакого повара. Он стряпал все сам, и это опять с такими малыми затеями, что суп, зелень и говядина клались разом в один и тот же горшок и таким образом варились. В рабочей комнате Стеллер очень легко мог переносить чад стряпни. Ни парика, ни пудры он не употреблял, и всякой сапог и башмак были ему впору. При этом его нисколько не огорчали лишения в жизни; всегда он был в хорошем расположении, и чем более было вокруг него кутерьмы, тем веселее становился он... Вместе с тем мы приметили, что, несмотря на всю беспорядочность, выказываемую им в его образе жизни, он, однако, при производстве наблюдений был чрезвычайно точен и неутомим во всех своих предприятиях; так что в этом отношении у нас не было ни малейшего беспокойства. Ему было нипочем проголодать целый день без еды и питья, когда он мог совершить что-нибудь на пользу науки..."

Забавны у них щенки. И нахальны!

Несколько месяцев Стеллер жил в Иркутске, прилежно занимаясь ботаническими наблюдениями и описаниями. Отсюда он совершил поездку в Баргузинский острог все с той же целью научных изысканий, а потом в Селенгинск и Кяхту, чтобы приобрести "китайской бумаги для вкладывания трав, которой бы достало до тех пор, как долго Камчатская экспедиция продлится".

В течение следующего 1740 года он преодолел где санным путем по Лене, где верхом на оленях, с одним только проводником, огромный перегон Иркутск - Якутск - Охотск. Нигде он не задерживался, спеша попасть в Охотск до осени. Ему повезло, и в Охотске он сразу же сел на корабль с грузом на Камчатку.

Стеллер и Беринг не понравились друг другу - и стычки между ними продолжались во все время плавания на пакетботе "Св. Петр". Стеллер сразу же пожаловался в сенат: "Во всем принят не так, как по моему характеру принять надлежало, но яко простой солдат и за подлого от него, Беринга, и от прочих трактован был, и ни к какому совету я им, Берингом, призывай не был".

Он жалуется не только на Беринга, но и на его окружение, состоящее из морских офицеров. Вероятно, при всей подозрительности Стеллера, это были небезосновательные жалобы. Морские офицеры не очень-то щадили самолюбие приставленных к ним для участия в плавании ученых. Известно, что так называемый астроном Людвиг де ла Кройер больше всех страдал от насмешек и унижений, причиняемых этими господами. Но Людвигу де ла Кройеру хотя бы по заслугам: он "отличился" в Сибири лихоимством, запрещенной торговлей мягкой рухлядью, да и вообще был законченный бездельник. Впрочем, были и другие причины, заставившие президента Академии наук Шумахера написать де ла Кройеру очень злое письмо: "Милостивый государь. Мне досадно входить в такое неприятное дело, которое вы себе навязали (речь идет о незаконной торговле.- Л. П.). Если бы вы заботились с большим усердием о ваших академических занятиях, то, может быть, теперь не имели бы неудовольствия быть в раздоре с людьми, которые в состоянии вам повредить. Берегитесь, милостивый государь, чтобы и Академия не начала против вас судебного преследования, потому что вы пренебрегаете ею. Позволительно ли это не писать в Академию в продолжении шести лет? Где ваши наблюдения? Поверьте, что сумеют заставить вас дать отчет в ваших работах. Впрочем, с особенным уважением остаюсь и пр.".

Письмо это характерно как пример того, что далеко не все члены и должностные лица Российской Академии наук, состоящей сплошь из иностранцев (еще до прихода в академию М. В. Ломоносова), ревностно относились к исполнению служебных обязанностей, да и у самого Шумахера рыльце было в пушку. Хватало среди них и бездарностей, особенно заметных в свете звезд такой величины, как великий математик Леонард Эйлер, служивший тогда русской науке. Письмо Шумахера не дошло по назначению: адресат, не перенеся тяжких условий плавания на пакетботе "Св. Павел", заболел цингой и умер как раз в день возвращения первооткрывателей в родную Петропавловскую гавань. Де ла Кройера похоронили с почестями (которых, правда, он не заслужил), и одно время могила его находилась рядом с могилой сподвижника Джеймса Кука - капитана Клерка.

Не лучше де ла Кройера выглядел в Камчатской экспедиции академик по кафедре истории и древностей Иоганн Эбергардт Фишер. Этот отправился в Сибирь капитально, с женой и малолетними детьми. В науке его имя не то чтобы неизвестно (наоборот, есть и заслуги, его перу принадлежит изданная в 1774 году "Сибирская история"), а как-то не звучит, что ли. Не блещет. Зато жестокостями и сумасбродством своим он в Сибири прославился. Был случай в ряду многих других, не менее поразительных, когда Фишер на одном перегоне отказался ехать верхом на лошади, а вместо этого повелел сделать нечто вроде колыбели и в ней себя везти. "И приказал, - свидетельствует очевидец, - кроме проводников, из служивых по человеку по сторонам итить пешком и качку его со сторон держать, чтобы не качало; а трость свою с костылем велел напереди себя нести таким образом, яко как перед архиереем носят. А понеже как известно здесь всем, что оная дорога находится в великих грязях, не токмо чтоб качку держать, но насилу с великою нуждою и сами пешком пройтить могут, и зато бьет палкою по чем ни попало, а выехавши из грязи, стегает и батожьем немилостиво".

Бескорыстие в обиходной жизни и увлеченность наукой Георга Стеллера кажутся оттого еще более поразительными.

Итак, Стеллер, пока шла подготовка к плаванию, зазимовал на Камчатке. Любитель выпить (многие современники ставят это ему в вину), он, однако, за рюмкой не забывал дела. Дело у него было превыше всего. Он присматривался к быту камчадалов, расспрашивал у них о свойствах местных растений, постигал нехитрые приемы врачевания - то, что у нас принято сейчас называть народной медициной. (Насколько мне известно, при содействии историка Б. П. Полевого наконец опубликована рукопись Стеллера о народной медицине Сибири.) Видеть неподалеку вулкан, хотя бы Авачинский, и не попытаться заглянуть в его громыхающий зловонный кратер - нет, это было не в правилах дотошного натуралиста. Этнография была ему столь же близка, сколь и ботаника, но тогда он еще не имел достаточно времени, чтобы заниматься ею.

В июне 1741 года пакетботы "Св. Петр" и "Св. Павел", ведомые Берингом и Чириковым, вышли наконец из петропавловской гавани. Удача, как мы знаем, не сопутствовала им с самого начала. Однако же через полтора месяца люди пакетбота "Св. Петр" наконец увидели землю - это была Америка. Возбуждение охватило всех, без различия чинов, один только Беринг не радовался. Пожалуй, он имел к этому некоторые основания: подступала зима, а у экспедиции не было достаточно провианта, судно было потрепано штормами; да и как далеко плыть домой или, вернее, сколь долго плыть, никто не знал.

Беринг распорядился послать бот с корабельным мастером Софроном Хитрово "для сыскания гавани", на другом боте была снаряжена команда за водой. С этими людьми хотел сойти на берег и Стеллер. Однако Беринг не изъявил желания ступить на американскую землю и не разрешил этого натуралисту. Стеллера ужаснуло его решение. Он разругался с Берингом пуще прежнего, были сказаны жестокие, но справедливые слова, были приведены доводы, что нелепо и дико столько перенести, готовить такую экспедицию, наконец проплыть бушующим морем, ежедневно рискуя жизнью,- и все того только ради, чтобы увидеть издали чужой берег и нанести его на карту. Как будто для того пришли в Америку, возмущался Стеллер, чтобы набрать в ней воды и уйти обратно!

Беринг был бессмысленно непреклонен. Тогда Стеллер заявил, что поедет на берег один и ему не нужна никакая охрана. Он кликнул верного ему казака Фому Лепехина и стал готовить к спуску на воду небольшую шлюпку. Беринг наконец уступил, тем более что просьбу натуралиста - редкий случай! - поддержали офицеры.

И выглядело все это, по свидетельству Стеллера, довольно-таки нелепо: "...с великим негодованием и вредительными словами меня с судна спустили... не учиня никакого вспоможения, с одним команды моей служивым, к великой беде и смерти подвергнул; но как жестокими поступками и страхом ничего сделать не мог, претворивши все в дружбу, приказал: как я на берег выеду, в трубы трубить, думая, что я того рассудить не могу и что бесчестие за знак чести приму".

Это, собственно, не была материковая земля, а всего лишь остров (Каяк, как выяснилось позднее). Но отсюда хорошо просматривался и большой берег, четко вырисовывалась на нем снеговая вершина, которой дали имя Св. Ильи (так называется она и поныне). Гора эта очень высока - одна из самых высоких в Северной Америке (5489 метров).

Дотошного натуралиста Стеллера все интересовало на острове: и песцы и котиковые лежбища, увиденные им впервые

Шесть часов пробыл Стеллер па берегу густо заросшего лесом острова. За эти шесть часов он успел сделать неимоверно много - заметил и описал сто шестьдесят три вида растений, неизвестную ранее орнитологам птицу (Стеллерова хохлатая сойка), наткнулся на недавнюю стоянку индейцев (они, правда, успели убежать), потом, в лесу, еще на одну... Стеллеру и его спутнику попало в руки их нехитрое имущество вроде корыта с полувареным мясом, примитивного огнива, состоящего из дощечки и палочки к ней, связки веревок из морской травы, лукошек из коры, наполненных копченой рыбой, и т. д., вплоть до деревянных стрел с медными наконечниками. Это дало ему возможность выдвинуть впоследствии гипотезу о схожести, если не прямом родстве, туземцев острова с коренными жителями Камчатки.

Отослав Лепехина с частью находок к боту, Стеллер бесстрашно продолжал свое путешествие по незнакомой земле в полном одиночестве, рискуя наткнуться на туземцев. А встреча эта могла иметь самые неожиданные последствия.

Ведь в этих же приблизительно краях, чуть ли не день в день, пропали бесследно люди Чирикова, посланные в разведку на незнакомый берег. Вскоре был спущен ещеодин бот, но и с его людьми повторилась та же история. Ученые и ныне теряются в догадках, что же могло с ними приключиться, какова их судьба: истреблены ли они до единого индейцами, остались ли в живых... и, может, даже дали потомство от связей с индеанками... Отсюда и легенды о неких высоких светловолосых аборигенах, которых якобы встречали в дебрях аляскинского прибрежья. И никаких достоверных фактов либо находок, могущих пролить дополнительный свет на эту давнюю загадку!

И лежбища сивучей, которых он назвал морскими львами

За несколько часов Стеллер один сделал куда больше, чем иная экспедиция за много месяцев. Впоследствии Стеллером была написана работа, названная "Описание растений, собранных за шесть часов в Америке". Причем указал он эту подробность в названии - "за шесть часов" - не без горечи и издевки.

Не исключено, что где-то в глубине души Беринг мог уважать навязанного ему в относительное подчинение натуралиста. Скажем больше: он, в общем-то, сам предложил Стеллеру принять участие в плавании, мог ведь и оставить на Камчатке. Так что Беринг, безусловно, ценил его неистовую работоспособность и одержимость. Как бы то ни было, когда Стеллер возвратился, капитан-командор приказал дать ему чашку шоколада - пусть-де восстановит силы, вполне заслужил...

По воле ветров пакетбот то и дело менял курс. Наткнулись на острова - здесь пал первой жертвой цинги матрос Никита Шумагин - и их назвали Шумагинскими. Побывав на одном из них (в архипелаге стояли шесть дней, набирая воду), Стеллер указал на то, что здесь можно нарвать щавеля, ложечной травы, горечавки, других противоцинготных растений, и попросил в помощь матроса. Однако господа офицеры отнеслись пренебрежительно к предложению натуралиста - как тут не признать, что в этом не касающемся непосредственно морской практики случае они продемонстрировали полное невежество! А ведь употреблением в пищу зелени можно было предотвратить страшную болезнь, позже пробившую зияющую брешь в команде пакетбота!

Повстречались и с людьми. Они подъехали на своих байдарках, сделанных из костей и ребер морских животных, обтянутых их же шкурами, и позвали нежданных гостей на берег. В проколах ноздрей у них торчали тюленьи клычки, а то и просто пучки травы.

В большую шлюпку сели Стеллер (на сей раз никто ему возражать не посмел) ,Вак-сель, толмач и несколько вооруженных нижних чинов. Но пристать к берегу из-за сильного прибоя Ваксель не решился. Тогда он приказал двум казакам и переводчику-чукче раздеться и идти туда вброд.

Однако же островитяне продолжали звать и остальных. Стеллер и Ваксель только руками разводили - не можем, мол... Наконец островитянин посмелей взял свою байдарку, поднял ее одной рукой, спустил на воду и решительно поплыл навстречу.

Вот тут-то намечавшуюся идиллию, сам того не ведая, Нарушил Ваксель: он поднес гостю чарку водки! Туземец хлебнул, закричал дурным голосом и переполошил на берегу всех своих сородичей.

"Чтобы загладить первое неприятное впечатление, - пишет Стеллер,- ему дали, вопреки моему совету, раскуренную трубку, которую он, правда, взял, но все же уплыл недовольный. Так поступил бы самый умный европеец, если бы его угостили супом из мухоморов или ухой из тухлой рыбы с ивовой корой, что является для камчадала лакомством".

Тем из команды, кто оказался на берегу, пришлось уходить, опасаясь худшего. Чукчу туземцы не отпускали, приняв по внешности почти за своего, и для их острастки был дан залп из мушкетов. Грохот выстрелов произвел на них такое же воздействие, как на их беднягу сородича глоток водки. Они даже не закричали. Они пали ниц. В одночасье алеутам была продемонстрирована злая сила таких далеко не лучших порождений цивилизации, как водка и огнестрельное оружие.

Возможно, и впрямь разумнее было бы остаться зимовать на американском берегу - были же там индейцы, и при умелом подходе к ним они поделились бы припасами, не дали бы умереть с голоду, тем более что команда имела оружие и, во всяком случае, обеспечила бы себя мясом. Или на островах Шумагинских. Ведь, как известно, алеуты ("американцы") посчитали пришельцев за существа неземного происхождения, в ранге божеств, и соответственно потом вели себя... приносили дары, атрибуты своих верований и т. п.

Так или иначе, только благодаря исключительно счастливой случайности пакетбот "Св. Петр" избежал катастрофического столкновения с рифами, окружавшими внезапно замаячившую на горизонте землю - остров, впоследствии названный именем Беринга.

Стеллер и здесь, в очень бедственном положении, был неутомим. Без устали ходил по острову, хотя, как ни странно, ни разу не наткнулся на самое большое озеро Сарайное (считал наиболее крупным Гаванское, что неподалеку от нынешнего села). Описал до 220 видов цветковых растений, тогда как современные ботаники насчитывают здесь всего лишь 205 видов. Это подтверждает кропотливость изысканий и острую наблюдательность ученого. Правда, в 1966 году доктор биологических наук Р. Л. Берг обнаружила здесь еще несколько растений, не отмеченных в предыдущих каталогах, в том числе орхидею Стеллера.

И до открытия островов русским были известны морские котики. Стеллер описал их, да и каланов тоже, хотя впервые каланов наблюдал у берегов Калифорнии мексиканский священник Таравал, впрочем, опоздавший с опубликованием своего сообщения на несколько лет.

Стеллер впервые описал сивучей, дав им название морских львов. Он проводил целые дни в наблюдениях за ними, и звери настолько к нему привыкли, что даже заглядывали в палатку.

По праву бесценным считается его описание знаменитой морской коровы-канустницы, давным-давно исчезнувшей. Характерна она тем, что обитала в ту пору только в одной точке земного шара - именно на Командорских островах. И хотя это описание является наиболее подробным и полным, сам натуралист остался не вполне им доволен^*.

^* ("...Виной тому была отчасти погода, которая, когда я начал наблюдения, была большей частью дождливая и холодная,- писал он, - отчасти же то, что я работал под открытым небом и не мог уйти от приливов и укрыться от огромных стай песцов, которые все разрывали и тащили из-под рук. Когда я рассматривал животных, они успевали украсть бумагу, книги, чернильницу, а пока я писал, они набрасывались на животное. Мешали также огромные размеры и большой вес животного. Я должен был быть и наблюдателем и рабочим. Остальные беспокоились только о постройке корабля и о спасении из этого места". )

Он обратил внимание и на то, что морскую корову, животное травоядное - питалась она только водорослями,- пассивное, старающееся держаться близко к берегу, можно приручить ("от чрезвычайной глупости и жадности к еде это животное уже от природы ручное ").

Первые промышленники уничтожили морскую корову за каких-нибудь 27 - 28 лет - питательный жир, очень вкусное мясо и притом полная беззащитность громадного зверя! Стеллер пишет, что эти звери подходили к берегу совсем близко и он мог даже иногда гладить их рукой по спине. Если же причинять им боль, то они всего лишь отплывают от берега немного дальше, "однако скоро это забывают и приближаются снова". Бывали случаи, когда корова, уснув, не успевала уходить вместе с начавшимся отливом и "обсыхала" на рифах, так что, если есть желание, подходи и коли. Что же, и кололи длинными такими пиками - "поколюгами", сделанными из шпажных полос. А то били дубинками и топорами.

Или когда она, раненная, старалась уплыть, "не отдалялся берегу и не весьма быстра в ходе своем", ее преследовали на байдаре и кололи "носками железными" на шестах. К носку привязывали веревку и, вонзив его в тело зверя, "держа за ту веревку, гонятся" как на буксире "и тако покуда не уснет... а как уснет (то есть проще, погибнет. - Л. П.), то притягивают к берегу".

Охота, как видим, сложностей никаких не представляла, опасности тем более. Все эти описания я читаю сейчас с чувством душевной боли и недоумения. Разумеется, я понимаю, что мореходам крайне нужно было мясо. Однако существовали и помимо морской коровы звери - хотя бы сивучи, тюлени, наконец, скалы были усыпаны птицами... нет-нет - мореходам нужно было вкусное и нежное мясо да чтобы сразу навалом, чтобы лишний ра