На монгольские темы
Вспомним, Вспомним степи монгольские, Голубой Керулен, золотой Онон...
В Монголию меня командировала Академия наук СССР по просьбе Комитета наук Монгольской Народной Республики. Я плохо представлял свою будущую работу там, но надеялся, что на месте разберусь в своих обязанностях. Привлекала сама страна, ее слабая изученность, большие возможности, открывающиеся перед исследователем.
За несколько дней до отъезда из Москвы меня принял академик Отто Юльевич Шмидт, в те годы вице-президент Академии наук. Мы уже раньше были немного знакомы по Институту географии и Географическому обществу. Его сине-голубые умные глаза светились благожелательностью и участием. О. Ю. Шмидт, сам страстный путешественник, альпинист, полярник, сказал, что он рад за меня, так как я буду работать в такой интересной для ученого стране, где некогда прославились Пржевальский, Потанин, Козлов. Эту же мысль подчеркнул и академик Лев Семенович Берг, когда написал: "Вы едете в Центральную Азию - область столь увлекательную и заманчивую для географа, что Вам можно только позавидовать".
Долго и сложно добирался я до Улан-Батора в сентябре 1940 г. Железной дороги не было, маленькие самолеты нерегулярно летали между столицами Бурятии и Монголии, и попасть на них практически было невозможно. Выручил рабочий поезд. Он ходил от Улан-Удэ до пограничной станции Наушки по только что построенной ветке.
Случайная грузовая машина подвезла из Наушек в Кяхту и в Алтан-Кулак, где мы и остановились в ожидании какой-либо возможности доехать до Улан-Батора. Через три дня такая возможность появилась, и я, пристроившись на мешках с ячменем, отправился на грузовике в первое путешествие по Монголии известным Кяхтинским трактом.
Осень - лучшее время в Монголии. Чистый воздух, безветрие, прозрачные реки, золотая урема, багровые закаты и пологие горы с лесами по северную сторону и богатыми степями по южную поразили меня и надолго запомнились. Всю дорогу нас сопровождал успокоительный неоглядный простор, высокое небо, четкий синий рисунок изломанного горного горизонта. Улан-Батор того времени казался невзрачным: узкие кривые улочки, дворы, обнесенные частоколом бревен из неочищенной лиственницы, базар Заходыр. Стаи голодных собак бродили по улицам в поисках пищи. Козы у стендов с афишами становились на задние ноги, а передними упирались в стену и, казалось, внимательно читали. В действительности же они отрывали куски бумаги и поедали их. И непонятно было, что привлекало коз - сама бумага или мучной клей, которым обильно смазывалась тыльная сторона афиши.
На востоке города, где намечались контуры будущего ансамбля площади Сухэ-Батора и проспекта, протянувшегося на восток, новые каменные дома немного оживляли городской пейзаж.
Но зато удивительно хороша и просторна была галечная долина реки Толы, окаймленная с юга горой Богдоулой: лиственничные леса на ее склонах уже начали желтеть и зелеными пятнами выделялись рощи кедра и сосны. Плоская вершина горы Ширэ четко вырисовывалась на голубом небе, точно обведенная черной тушью. В лесах Богдоулы, совсем рядом со столицей, обитали стада диких кабанов, паслись благородный олень, кабарга, косули, за которыми охотились рысь и росомаха.
Несколько слов о науке в Монголии. Комитет наук МНР возник сразу же вслед за установлением народной власти в стране. 27 декабря 1921 г. (или 22-го дня 11-й луны 11-го года по монгольскому летосчислению) было обнародовано постановление правительства об организации Комитета наук при Совете Министров МНР. Это был как бы символ прогрессивных устремлений новой Монголии. Российская Академия наук оказала посильную помощь и поддержку молодому научному центру в Урге (ныне Улан-Батор).
Тогда была разработана структура Комитета наук, созданы библиотека, кабинеты языка, истории, географии, музей, лаборатории, архив. Географические работы в Комитете наук занимали видное место. Здесь сказывались славные традиции, которые создавались русскими путешественниками в этой стране, и исключительный интерес к познанию ее удивительной природы. Монголия была плохо изучена, ее обширные земли даже не имели надежной картографической основы. Для культурного и экономического развития нужно было знать природные ресурсы, почвенно-растительный покров, кормовую емкость пастбищ, водные запасы, наконец, быт скотоводов, обобщить исторический опыт ведения хозяйства, систему кочевок и т. д.
Плодотворным периодом в истории Комитета наук были 1925-1933 годы, когда развернулись научно-исследовательские работы при поддержке Академии наук СССР. Начиная с 1924-1925 гг. в Монголию выезжают советские экспедиции. Они работают в тесном контакте с Комитетом наук, включают в свой состав молодых монгольских научных работников. В 1927 г. при Академии наук СССР начинает работать монгольская комиссия во главе с академиком В. Л. Комаровым. Результаты широких экспедиционных работ, предпринятых ею совместно с Комитетом наук, были опубликованы в десятках книг. Почетное место в них занимают разделы: геология, почвенный покров, растительность, животный мир (особенно птицы и млекопитающие). Кроме того, изучалось животноводство Монголии, языки, археология. Географическими экспедициями были охвачены самые труднодоступные районы республики. Тогда же впервые начались систематические метеорологические наблюдения и образована сеть станций. В 1932 г. вышел из печати первый, хотя и далекий от совершенства настольный Географический атлас МНР - плод обобщения большого начального материала.
О количестве экспедиций, изучавших МНР, по годам за указанный период можно судить по следующим данным: в 1925 г. работало 10 экспедиций, в том числе одна большая - Американского музея естественной истории в Нью-Йорке; в 1926 г. - 8 экспедиций, в 1927 г. - 12, в 1928 и 1929 гг. - по 6, в последующем наибольшее оживление отмечалось в 1932 г., когда вновь количество экспедиций превысило десять. В 1940 г. заметно расширяется деятельность Комитета наук МНР, положение о его работе и структуре утверждается правительством республики, укрепляются связи с Академией наук СССР. Ведутся работы геолого-географические, историко-филологические, опытные исследования по земледелию в разных зонах страны и животноводству (изучение убсанурской овцы и гибридизации овец для получения повой орхонской породы).
Вторая мировая война потребовала мобилизации усилий всех людей нашей страны. И, несмотря на то что в это время Советский Союз испытывал наибольшее напряжение в борьбе с фашистскими полчищами, правительственные организации СССР и советские высшие учебные заведения, особенно Московский университет, оказали большую и разнообразную помощь в развитии науки и высшего образования в Монголии.
В 1942 г. был открыт Монгольский государственный университет. Первое оборудование и литература были доставлены из Советского Союза, откуда приехала и часть педагогического персонала.
Пишущий эти строки был свидетелем становления Комитета наук МНР в 1940-1944 гг., принимал деятельное участие в его исследованиях, на его глазах рождался Монгольский университет, в первое время своего существования не имевший тех прекрасных зданий, в которых он размещается ныне. Теперь в Монголии нет Комитета наук, а есть Академия наук, вместо научных кабинетов работают научно-исследовательские институты. Университет вырос и окреп, здесь преподают монгольские профессора и преподаватели, притом он уже давно не единственный вуз в стране, рядом с ним возникло еще несколько учебных специализированных институтов.
Однако вернемся к 1940 г., когда по приезде в Улан-Батор мне сразу пришлось окунуться в дела Комитета наук. Прежде всего, я стал изучать литературу, историю исследования Монголии, познакомился с монгольскими учеными и с планами научно-исследовательских работ.
В 1940 г. Комитет наук возглавлял Байрии Жаргалсайхан - немногоречивый, спокойный и приятный человек, который хорошо понимал нужды науки. Но вскоре он оставил работу в Улан-Баторе, так как его перевели в Москву для работы в посольстве МНР. Его заменил Жалцав Дугэрсурэн, один из первых геологов-монголов, знавший многих советских ученых и работавший в отрядах известного исследователя Тувы и Монголии Ивана Петровича Рачковского, который десятилетия отдал изучению геологического строения и полезных ископаемых этих областей. Дугэрсурэн поддерживал деловые связи с большой геологоразведочной экспедицией, работавшей в те годы в МНР, и позже, насколько мне известно, заведовал геологическими фондами в этой экспедиции. Он и теперь продолжает свою научную деятельность.
Среди учреждений Комитета наук особое место занимала библиотека. Она помещалась в длинном холодном здании, но посещение ее всегда доставляло удовольствие. Здесь трудились энтузиасты своего дела, знатоки тибетской, китайской, монгольской и европейской литературы. Хочется упомянуть Сурмажаб и В. В. Хурлат, которые охотно помогали квалифицированным советом, ценным для молодых ученых, приезжающих впервые в Монголию и плохо знающих ее специфику и литературу. Для меня в библиотеке - заветная комната. В ней собрана литература, касающаяся природы, населения и экономики Монголии. Эта комната называлась коротко и выразительно Mongolica. Государственная библиотека Академии наук помещается теперь в специально построенном большом светлом доме в центре Улан-Батора. За прошедшие годы книгохранилище библиотеки выросло во много крат.
Первое, с чего я начал в Улан-Баторе, - привел в порядок все географические карты Монголии и большое количество рукописей, написанных различными исследователями страны в разное время. Рукописей набралось более двухсот, и значительная часть их не публиковалась, тем более сохранение этого рукописного фонда мне казалось необходимым и важным. Они все были систематизированы и каталогизированы.
Среди рукописей на русском языке выделялись отчеты о путешествиях А. Д. Симукова и С. А. Кондратьева - участников последней экспедиции известного исследователя Центральной Азии П. К. Козлова (1923-1926). Когда эта экспедиция закончила свои работы, Комитет наук МНР обратился к ее руководству с просьбой - оставить для изучения страны несколько человек - советских граждан. Остались работать в Монголии А. Д. Симуков и С. А. Кондратьев. Они показали себя пытливыми исследователями, проникли в самые глухие и отдаленные уголки Монголии и написали немало интересных работ.
Сергей Александрович Кондратьев собрал и записал много мелодий монгольской народной музыки, определил астрономические пункты в разных частях республики, опубликовал интересные статьи по ее климатологии и лимнологии и оставил чудесные ландшафтные фотографии. Он был человеком высокой культуры и твердых принципов. Меня всегда удивляли и покоряли его многочисленные таланты. Сергей Александрович, естественник по образованию, - человек необычный. Его отец, Александр Кондратьев, был старшим астрономом Пулковской обсерватории, а мать - сестрой выдающегося русского композитора Антона Степановича Аренского. Не случайно в экспедиции Сергей Александрович занимался не только определением астрономических пунктов, но и целеустремленно записывал народные монгольские мелодии. С. А. Кондратьев оставил глубокий след в истории изучения Монголии. Он и альпинист, впервые покоривший высочайшую вершину Хангая - Отхон-Тенгри, и композитор, знаток музыки, переводчик музыковедческих работ с английского (С. А. Кондратьев, в частности, перевел сборник статей Бернарда Шоу "О музыке и музыкантах"), собиратель музыкального фольклора. Он и прекрасный шахматист. И здесь он не просто любитель. Шахматы привлекают многих, но мало кому удается внести свой вклад в изучение этой игры. В разных странах любят их и увлекаются ими. У некоторых азиатских пародов шахматы проникли в далекие селения, в юрту скотовода, в саклю земледельца. Они стали достоянием фольклора. Но правила игры далеко не всюду одинаковы. Сергей Кондратьев изучил шахматы монголов, и результаты его исследования были напечатаны в 30-х годах в советском шахматном журнале.
В путешествиях по Монголии Сергей Александрович стал охотником и рыболовом. Леса и степи, пустыни этой страны богаты зверем, а реки и озера - рыбой, которую монгольские араты не ловят. Однако С. А. Кондратьев был не только охотником и рыболовом, по и натуралистом, умеющим видеть, анализировать, обобщать, отличать обычное от необычного. Испытав счастье и новизну жизни путешественника, он уже не мог безвыездно сидеть на одном месте. Неизведанное всегда влечет, неодолимо хочется познать далекие края. С. Кондратьева можно видеть па берегах Черного моря, в Поволжье, на Дальнем Востоке, Кольском полуострове и особенно часто в полюбившейся ему Карелии, среди тихих озер и светлых рек с бесконечно длинными вечерами и белыми ночами, когда встречаются зори.
Поездки и экспедиции в разные области Советского Союза не были праздными. Одна за другой выходят его книги: "Валдайские песни", "Орловские песни", "Коми народные песни", "Народные якутские песни". Эти издания не прошли незамеченными.
Незадолго до смерти С. А. Кондратьев написал работу "Музыка монгольского эпоса и песен", корректуру которой он успел выполнить сам, но так и не увидел свой труд вышедшим в свет. В послесловии к нему Л. Лебединский хорошо написал об авторе: "Сергей Александрович был исключительно скромным и даже немного застенчивым человеком (верный признак душевной чистоты!). Не занимая никогда никаких постов, он пользовался любовью и уважением всех тех, кто соприкасался с ним по работе. В нем ценили ум, знания, честность, мужество, доброту, скромность и благородство натуры" (С. А. Кондратьев. Музыка монгольского эпоса а песен. М., 1970, с. 246).
Под этой характеристикой я подписываюсь с полной ответственностью.
В 1960 г. Сергей Александрович опубликовал небольшую книгу "Необычные случаи на охоте и рыбной ловле", в которой он рассказывает о своих охотничьих приключениях в Монголии и на Карельском перешейке. Эта книга начинается словами: ""Обычное" и "необычное" питает любознательный ум по-разному. В "обычном" он стремится уловить черты типические, следовательно, приучается к обобщениям... А все "необычное" расширяет круг знакомых явлений и заставляет вносить поправки в ранее сделанные обобщения.
Реалистическое мышление относится к "необычному" с закономерным недоверием и неохотно меняет установившуюся точку зрения.
Но страсть к "новизне" находит в "необычном" желанную пищу и борется за его признание. Это романтизм. Дрожжи, на которых поднимается опара знания" (С. А. Кондратьев. Необычные случаи на охоте и рыбной ловле. М., 1960. с. 8).
Сергей Александрович был настоящим романтиком. Об этом свидетельствуют и его поэтические произведения. Не случайно он писал стихи и поэмы, достигая при этом настоящего мастерства. Хороша баллада о хэнтэйском охотнике Гаве, бесстрашном сыне своего народа, которая спустя много лет после ее написания была опубликована в Улан-Баторе.
Помню высокую ладную фигуру С. Кондратьева, его мягкую улыбку и глухо звучащий голос, заставляющий слушать. Баллада была написана в 20-х годах, во время раскопок хуннских могильников Судзуктэ в горах Хэитэя, па темы народных сказаний.
В "Гаве" видна увлеченность автора Монголией, ее природой и фольклором:
Хорошо весной в халхасских горах. Зверь идет на увал. Солнце срывает белый покров С темного тела скал. Птицы поют в весеннем бреду, Зеленый славя приют... Но звонче самых звонких птиц Стрелы Гавы поют.
Отважный охотник Гава идет в самые дикие лесные трущобы, чтобы сразиться с владыкой изюбрей Ихэ-Бугу.
У него широкий серебряный след И нефритовые рога.
Но как найти Ихэ-Бугу?
В дебрях Хэнтэя есть гора, Тропы в ней заросли. Никогда по склонам ее, никогда Монголы скот не пасли. Там леса ниспадают дикой рекой В глухие пади без дна. Ни зверей, ни птиц - тяжкий покой, Сумрачная тишина. И со всех сторон сторожат тишину Изогнувшиеся хребты, Преграждая путь бесстрашным душой, Избранным, как и ты. Близ вершины горы есть темный лог, Древним лесом порос. В этот лог лишь с севера вход полог. Там ковер из синих роз. Охотники там говорили встарь: В этом тихом лесу Живет покоритель изюбрей, их царь Бессмертный Ихэ-Бугу.*
*(Газета "Новости Монголии", 1957, 9-27 февраля. Цитируется с учетом корректурных помет самого автора).
Андрей Дмитриевич Симуков увлекся изучением малоизвестных окраин Монголии и в ряде мест оказался первооткрывателем. Он остался в Улан-Баторе и после отъезда Кондратьева в Москву. За многие годы жизни в Монголии Симуков настолько овладел монгольским языком, что свободно говорил на нем. У путешественника появились друзья не только в Улан-Баторе, но и в различных аймаках и даже сомонах. Все это способствовало непосредственному общению с аратами. Они ценили его как хорошего человека и замечательного охотника и даже присвоили ему монгольское имя - Шара Дамдинсурэн. Дамдинсурэн - частое имя среди монголов, слово шара означает "желтый". Симуков был блондином.
Впоследствии монгольское имя появилось и у меня: Халдзан Ядуу-Ард, что значит "лысый Эдуард", а в дословном монгольском переводе означает "лысый бедный арат".
Симуков был энергичным и трудоспособным человеком. Он опубликовал несколько работ (напечатанных в улан-баторских журналах) и оставил большое рукописное наследство (довольно пестрое по содержанию), как будто понимая, что все сведения о глухих районах Центральной Азии будут с благодарностью использованы. Здесь и дневниковые записи, и описание отдельных маршрутов и районов. Следует отметить большое произведение по географии Монголии, достаточно полное для своего времени.
А. Д. Симуков интересовался и картографией. Он опубликовал карту МНР в русском и монгольском вариантах. Кроме того, издал школьный атлас, хотя темы отдельных карт выходили за пределы школьных программ, как, например, карта физико-географического районирования страны (О С. А. Кондратьеве и А. Д. Симукове см. в статье Н. П. Шастиной "Из воспоминаний о Монголии" в "Книге братства". М.. Улан-Батор. 1971, с. 196-208. Там же опубликованы письма А. Д. Симукоаа на с. 209-218).
С С. А. Кондратьевым я познакомился в 1945 г. в доме профессора Н. В. Павлова. Николай Васильевич достоин доброго слова. Он был флористом и ботанико-географом. Много времени посвятил изучению растительности Казахстана, был прекрасным знатоком природы этой республики и не случайно состоял действительным членом Академии паук Казахской ССР. Виднейший советский ботаник, позже президент Академии наук СССР, В. Л. Комаров в 1923 г. рекомендовал Н. В. Павлова Петру Кузьмичу Козлову для работы в его последней монгольской экспедиции. Молодой тогда ученый полностью оправдал рекомендации. Он в течение трех лет с увлечением изучал растительный покров МНР, в результате чего появилось несколько его публикаций, из которых нужно специально упомянуть интересный труд "Введение в растительный покров Хангайской горной страны" (В кн.: Предварительный отчет ботаническом экспедиции в Северную Монголию за 1928 г. Л., 1929. (АН СССР. Материалы комиссии по исследованию Монгольской и Тувинской Народных республик и Бурято-Монгольскон АССР, вып. 2)). Н. В. Павлов собрал большой гербарий монгольской флоры, его обработка позволила сделать важные ботанико-географические выводы о развитии растительного покрова в связи с оледенением и сухостью климата Центральной Азии. Н. В. Павлов занимался и историей паук, ему принадлежит самая полная биография В. Л. Комарова. Популярные книги "По Монголии" и "Климат и жизнь" говорят об умении автора писать просто, доходчиво и увлекательно. А фундаментальная "Ботаническая география СССР" поражает использованием колоссального количества литературных источников. Вместе с другой его сводной работой - "Ботаническая география зарубежных стран" (2 части, 1965) она составила полный обзор растительности нашей планеты. Всегда быстрый, несмотря па некоторую грузность, веселый и чуть-чуть щеголеватый, с бантиком-бабочкой вместо галстука, Николай Васильевич был большим поклонником музы искусства. Обладая прекрасной памятью, в том числе и музыкальной, он мог поразить слушателей воспроизведением на слух десятков оперных арий или романсов.
И было у него одно хобби - гладиолусы. Он очень любил и знал эти красивые и гордые цветы. Ему принадлежит авторство нескольких новых сортов. Чудесное и жизнерадостное племя цветоводов писало Николаю Васильевичу со всех концов Советского Союза. Шли письма и луковицы на обмен и из-за рубежа.
В 1963 г. в Алма-Ате проходила IV конференция по ландшафтоведению. Мне пришлось принять участие в ее работе и экскурсиях, из которых особенно запечатлелся осмотр гор Занлийского Алатау с вертолета. Великолепно обозревались почвенно-растительные высотные поясы, лавиноопасные места, живые ледники; древние и современные морены, подпруженные горно-долинные озера. Стояла солнечная, светлая и сухая осень.
Тогда же я посетил Н. В. Павлова в его алма-атинском доме. В цветнике пестрели гладиолусы. Его домашний кабинет имел вполне рабочий вид. На письменном столе аккуратно лежали книги и журналы. В центре стола - рукопись, а рядом штук десять остро отточенных простых карандашей. Ученый писал карандашами. В начале рабочего дня точил их сразу по нескольку штук. И когда стирался грифель одного, брал другой. Так, к концу дня отбраковывалось уже несколько. Утром следующего дня операция повторялась (Как свидетельствует В. Песков, карандашами писали свои книги такие известные писатели, как Эрнест Сетон-Томпсон и Михаил Пришвин, "изводивший карандаш до размера наперстка" ("Наука и жизнь", 1974, № 11, с. 106)).
Хотя Николай Васильевич к тому времени был уже пенсионером, тем не менее он оставался председателем ученого совета Ботанического института АН Казахской ССР, главным редактором капитального издания "Флора Казахстана". Его советы и консультации нужны были аспирантам, начинавшим ученым, да и опытным флористам. Меня всегда удивляла способность Николая Васильевича быстро и безошибочно точно определять тот или иной вид растения.
Как-то я попросил Николая Васильевича поделиться со мной секретом его работоспособности. Как ему удалось столько создать и опубликовать? При этом нужно учесть экспедиции и время на обработку гербариев. А это дело трудоемкое.
- У меня нет секрета, - отвечал он, улыбаясь. - Есть жесткое правило - ежедневно писать по две страницы. Если почему-либо мне не удалось в течение рабочего дня выполнить свою норму, я должен наверстать упущенное вечером или на следующий день. Нетрудно прикинуть, что если в течение года, исключая праздничные и полевые экспедиционные дни, набиралось 220-250 дней, когда Николай Васильевич уделял время литературному труду, то, следовательно, он ежегодно мог давать по 440-500 страниц машинописного текста. А это 20 авторских листов. Кто из нас может похвастаться подобным достижением? Легко быть героем в течение одного или двух-трех лет. А вот так прожить всю трудовую жизнь и ежедневно писать "только" две страницы, удается далеко не многим.
Изучением природы Монголии занимался еще один большой советский ученый - академик Борис Борисович Полынов. Он был почвоведом, географом, геохимиком. К учению о ландшафтах он пришел своим путем, считая, что в основе понимания их сущности лежат геохимия горных пород и речных вод, их взаимосвязь, а также взаимообусловленность почвенно-растительного покрова. Учение о ландшафте у Б. Б. Полынова - географическая наука: "Среди так или иначе сформировавшихся "описательных" естественных наук особое место по обилию и разнообразию материала занимает так называемая физическая география, охватывающая как мертвую, так и живую природу. И естественно поэтому, что новое учение возникает на базе именно географической науки" (Б. Б. Полынов. Учение о ландшафтах. - Вопросы географии, 1953, сб. 33, с. 32).
Б. Б. Полынов впервые попал в Монголию в 1924 г. в составе сотрудников экспедиции Петра Кузьмича Козлова. Затем Борис Борисович продолжал свои исследования в центральной части этой страны и в северной Гоби в 1925 и 1926 гг. Он изучает взаимоотношение леса и степи в горах, геохимические связи между котловинами и водораздельными участками, в которых соли, выщелачиваемые из коренных пород, сносятся атмосферными осадками и речными водами во впадины, и если они бессточны, то превращаются в телеприемники, где происходит засоление почвенного покрова и образуются солончаки или соленые озера с высокой минерализацией.
В Монголии Б. Б. Полынов развил свое учение об элементарных ландшафтах. Их выделение основывается на геоморфологическом анализе территории, почему "этот метод получил название геоморфологического. Однако было бы более правильным назвать его ландшафтно-почвенным методом, в процессе развития которого появилось понятие об элементарном ландшафте" (Б. Б. Полынов. Географические работы. М., 1952, с. 7). Исторический подход к их пониманию был присущ ученому. Это позволило ему утверждать, что в Гоби некогда были другие физико-географические условия, отнюдь не пустынные, о чем говорят погребенные почвенные горизонты, более богатые гумусом, чем современные.
Казалось бы, в Гоби должны быть целинные ландшафты, не затронутые хозяйственной деятельностью человека. Б. Б. Полынов, следуя в Гоби, думал, "что будет наблюдать девственную природу и столь же девственные почвы, но на месте убедился, что почвы Гоби сохраняют явные следы многовековой пастьбы скота, т. е. черты совершенно определенной культуры" (Б. Б. Полынов. Географические работы, с. 398-399).
Меня привлекали комплексный подход Бориса Борисовича к изучению ландшафтов и его методика выделения так называемых элементарных ландшафтов, исходя из почвенно-геоморфологических признаков. Позже он писал, что понятие об элементарном ландшафте появилось в процессе развития ландшафтно-почвенного метода. Историзм пронизывает все работы Б. Б. Полынова, что также делает их интересными и объективными.
После приезда из Монголии мне неоднократно приходилось наведываться в Почвенный институт им. В. В. Докучаева, чтобы повидать Б. Б. Полынова, получить у него консультации по разным работам, написанным на монгольские темы.
И хотя со времени монгольских работ Бориса Борисовича прошло уже 20 лет, он хорошо помнил свои маршруты. Впоследствии в более поздних работах он не раз возвращался к монгольским материалам, есть ссылки на них и в его самой известной книге - "Кора выветривания" (Л., 1934), положившей начало новому направлению в науке.
В 1948 г. была представлена к защите моя докторская диссертация "Основные вопросы физической географии Монгольской Народной Республики". Легко объяснить мою радость, когда Б. Б. Полынов согласился выступить официальным оппонентом. Его отзыв, вместе с отзывами академика В. А. Обручева, академика Л. С. Берга, докторов географических наук В. Н. Купина и Ю. А. Ливеровского я храню по сей день. Спасибо им за "путевку в жизнь".
По приезде в Улан-Батор мне и сотрудникам кабинета географии пришлось составить планы дальнейших работ, обобщить первые необходимые справочные данные по географии МНР. Одновременно я проводил занятия с молодежью по общему землеведению. Во всех этих начинаниях мне помогали двое юношей - Цэвэгжавын Цунцагноров и Шагдарын Цэгмид. Они были настолько молоды, что нельзя было говорить о какой-либо их специальности. Они просто хотели учиться и работать. Им было всего по 17-18 лет. Оба закончили советскую среднюю школу в Улан-Баторе и свободно и без всякого акцента говорили по-русски. Между нами быстро установились добрые,