GeoMan.ru: Библиотека по географии








предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава X. Верхняя Амазонка. Путешествие в Эгу


Отъезд из Барры. Первые сутки на Верхней Амазонке.- Унылый вид реки в период разлива.- Индейцы кукама.- Умственное развитие индейцев.- Шквалы.- Ламантин.- Лес.- Плавающая пемза с Андов.- Оползни.- Эга и ее жители.- Будни натуралиста в Эге.- Четыре сезона на Верхней Амазонке


Я вынужден увести теперь читателя из живописной холмистой области Тапажоса, от его темных, почти неподвижных струй на бескрайние лесистые равнины и желтые мутные воды Верхней Амазонки, или Солимоинса. Я продолжу рассказ о моем первом путешествии вверх по реке, который прервал в главе VII на посещении Барры на Риу-Негру, чтобы дать описание Сантарена и его окрестностей.

26 марта 1850 г., за три года до того, как в верховьях реки появились пароходы, я сел в Барре в куберту, которая возвращалась в Эгу - первый и единственный сколько-нибудь значительный город на необъятных пустынных просторах Солимоинса - из Сантарена, куда была послана с грузом черепахового масла в глиняных кувшинах. Хозяин, старый седой португальский купец Даниел Кардозу, остался в Барре, так как участвовал в судебных заседаниях в качестве присяжного - безвозмездная общественная обязанность, которая на шесть недель отвлекла его от собственных дел. Сам он собирался отплыть из Барры в маленькой лодке и посоветовал мне выслать мой тяжелый багаж вперед в куберте, а путешествие проделать с ним. Он рассчитывал добраться до Эги, расположенной в 370 милях от Барры, за 12-14 дней, между тем как большое судно должно было пробыть в пути 30-40 дней. Я, однако, предпочел путешествовать вместе со своим багажом, так как был уверен, что по пути не раз представится случай выйти на сушу и собирать коллекции на берегах реки.

Я отправил коллекции, собранные между Пара и Риу-Негру, на большой катер, который должен был идти вниз по реке к главному городу провинции, а все мои сундуки погрузил к 8 часам вечера после целого дня тяжелого труда на борт челна из Эги. Индейцы уже все были на борту; одного из них товарищи принесли мертвецки пьяного и положили на всю ночь протрезвляться на влажные доски томбадильи (задней палубы). Кабу-Эстулану Алвис Карнейру, энергичный молодой белый (впоследствии он стал видным гражданином новой провинции Верхней Амазонки), вскоре отдал команду поднять якорь. Матросы сели на весла, и через несколько часов мы пересекли широкое устье Риу-Негру; ночь стояла ясная, тихая и звездная, и поверхность черной, как смоль, воды была гладкой, как в озере.


Когда я проснулся на следующее утро, мы, прибегнув к эспии, продвигались вдоль левого берега Солимоинса. В области, по которой течет великая река, наступил теперь дождливый сезон: песчаные отмели и все низменные земли находились уже под водой, и яростный поток шириной в 2-3 мили непрерывно нес вывернутые с корнем деревья и островки из плавучих растений. Вид был весьма унылый; не слышно ни звука, кроме монотонного журчания воды; берег, вдоль которого мы плыли весь день, на каждом шагу загромождали упавшие деревья, иные из них шевелило течение, огибавшее выступающие мысы. Наш давний бич - мотука - начал изводить нас, как только стало припекать утреннее солнце. У самой воды виднелось много белых цапель, а кое-где наверху жужжали вокруг цветов колибри. После захода солнца, когда в дымке взошла луна, ландшафт показался еще более унылым.

Об этом верхнем течении реки - Алту-Амазонасе, или Солимоинсе,- бразильцы всегда говорят, как об отдельной реке. Объясняется это отчасти, как уже отмечалось, тем направлением, по которому она подходит к месту соединения с Риу-Негру; обитатели страны из-за недостаточных знаний не в состоянии воспринять всю речную систему как одно целое. Впрочем, Солимоинс имеет много особенностей, отличающих его от нижнего течения реки. Пассат, или морской бриз, который в разгар сухого сезона достигает устья Риу-Негру, в 900-1000 милях от Атлантического океана, никогда не дует в верхнем течении. Поэтому тут более тихо и душно, а господствующие ветры беспорядочны по направлению и кратковременны. Значительная часть местности по берегам Нижней Амазонки холмиста; обширные кампу, или открытые равнины, чередуются тут с длинными полосами песчаной почвы, одетой редкими лесами. Климат поэтому сравнительно сух, в сухой сезон много месяцев подряд нет дождя. На Солимоинсе дело обстоит по-иному. Какие-нибудь две недели ясной солнечной погоды - редкость; вся область, по которой текут река и ее притоки, начиная от крайних восточных хребтов Андов, которые, по описанию Пёппига, встают, подобно стене, на ровной местности в 240 милях от Тихого океана, представляет собой необъятную равнину около 1000 миль в длину и 500-600 в ширину, покрытую однородным высоким, непроходимым и влажным лесом. Песчаной почвы нигде нет, почва здесь неизменно - либо плотная глина, либо аллювий, либо растительный перегной, последний во многих местах, как видно в вымытых водой разрезах речных берегов, достигает 20-30 футов в толщину. Благодаря почве и климату растительность в верхнем течении реки еще пышнее, а животные формы еще красивее, чем у Атлантического океана. Плоды - дикие и культурные - общие обеим частям страны, достигают все больших размеров по мере продвижения на запад, а некоторые деревья, цветущие в Пара и Сантарене всего один раз в году, в Эге приносят цветы и плоды круглый год. Климат тут здоровый, хотя жить все время приходится, словно в парной бане. Впрочем, здесь не место пространному описанию области, поскольку мы находимся еще только на пороге ее. Я прожил и проездил на Солимоинсе в общей сложности четыре с половиной года. Местность по берегам великолепная и дикая, там, пожалуй, еще не ступала нога цивилизованного человека; возделанной земли от Риу-Негру до Андов найдется всего несколько десятков акров. Однако людей здесь так мало, что человек - фигура незначительная в этой необъятной глуши. Можно упомянуть, что Солимоинс имеет 2130 миль в длину, если считать от истока той реки, которую обычно рассматривают как главную (озеро Лаурикоча близ Лимы), но 2500 миль - по Укаяли, самому значительному и доступному для судов ответвлению в верхнем течении реки. Он судоходен во все времена года для больших пароходов до пункта в 1400 милях от устья Риу-Негру.


28-го мы миновали устье Ариау, узкого протока, соединенного с Риу-Негру и впадающего в нее напротив Барры. Наше судно чуть не втянуло в этот неистовый поток, устремляющийся из Солимоинса. Мы привязали буксирный канат к крепкому дереву ярдов на 30 впереди, и, чтобы подтянуться к нему, понадобилось полное напряжение сил команды и пассажиров. 30-го мы миновали Гуарибу, второй проток, соединяющий обе реки, а 31-го проплыли мимо разбросанного поселения под названием Манакапуру, расположенного на высоком каменистом берегу. Здесь находятся ситиу, т. е. загородные дачи многих горожан Барры, хотя отсюда до города по самой близкой дороге 80 миль. За Манакапуру всякие следы холмов исчезают: оба берега реки на многие сотни миль отсюда плоски, за исключением тех мест, где табатинговая формация проявляется в виде глинистых возвышений, поднимающихся до высоты от 20 до 40 футов над верхней отметкой воды. Местность до такой степени лишена каменистых или галечных пластов, что на протяжении многих недель пути не попадается ни единого камешка. Наше путешествие было теперь крайне однообразным. Покинув последний дом Манакапуру, мы ехали 19 дней, не видя человеческого жилища: немногие поселенцы жили по протокам или озерам на некотором расстоянии от берегов главной реки. За все время мы встретили всего одно судно, да и оно не могло подойти на такое расстояние, чтобы удалось затеять разговор, потому что его несло вниз в середине течения по широкой реке, в 2 милях от берега, вдоль которого мы с трудом подтягивали себя канатом против течения.

После первых двух-трех дней мы втянулись в размеренную жизнь на борту. Команда наша состояла из десятка индейцев племени кукама, родина которых лежит на берегах верхнего течения реки, в окрестностях Науты в Перу. Кукама говорят на языке тупи, но с более жестким выговором, чем у полуцивилизованных индейцев, живущих ниже Эги. Эти неглупые, трудолюбивые люди - единственные индейцы, которые добровольно и целыми командами нанимаются водить челны торговцев. Лоцман, честный и преданный малый по имени Висенти рассказал мне, что он и его товарищи вот уже 15 месяцев в разлуке со своими женами и семьями и только по прибытии в Эгу впервые попытаются вернуться в Науту. Во внешнем виде этих людей не было ничего, что отличало бы их от других лодочников. Одни были высоки и хорошо сложены, другие отличались приземистыми фигурами, широкими плечами и чрезвычайно толстыми руками и ногами. Среди них не нашлось бы и двух человек с головами одинаковой формы: у Висенти было овальное лицо с красивыми правильными чертами, а один маленький коротыш, первый шутник в команде, с широкими и выступающими скулами, раздвинутыми ноздрями и косыми глазами, выглядел, как настоящий монгол; впрочем, эти двое и лицом и фигурой являли собой две крайности. Никто из индейцев не был как-либо татуирован или изуродован, и все были совершенно безбородые. Кукама славятся по реке своей бережливостью. Стремление к приобретению собственности - черта, у индейцев столь редкая, что бразильцы с удивлением говорят о нравах кукама.

Спустившись по реке в Бразилию (которую все перуанские индейцы считают страной более богатой, нежели их родина), кукама прежде всего стремятся приобрести деревянный сундучок с замком: туда они тщательно складывают вещи, на которые тратят весь заработок, - одежду, топоры, ножи, гарпунные наконечники, иголки и нитки и пр. Жалование их составляет всего 4-6 пенсов в день и нередко выплачивается в товарах по ценам вдвое выше, чем в Пара, поэтому, чтобы наполнить сундук, уходит немало времени.

Вряд ли нашлась бы команда матросов с более примерным поведением в плавании, нежели эти бедные индейцы. В продолжение нашего 35-дневного плавания они жили и трудились сообща, всецело руководствуясь чувством товарищества. Я ни разу не слыхал, чтобы между ними было произнесено громкое слово. Сеньор Эстулану предоставлял им вести судно по их собственному усмотрению, лишь изредка проявляя свою власть, когда они ленились. Висенти устанавливал часы работы в зависимости от того, насколько темны были ночи. Когда луна находилась в первой и второй четверти, индейцы работали в эспии или на веслах почти до полуночи; во время же третьей и четвертой четверти они ложились спать вскоре после захода солнца и, встав в 3-4 часа утра, вновь брались за работу. В прохладные дождливые дни мы все принимали участие в эспии, гуськом шагая босыми ногами по мокрой палубе в такт дикой песне одного из лодочников. Попутный ветер дул в течение всего 2 дней из 35, и с его помощью мы продвинулись миль на 40; всю же остальную часть нашего плавания мы буквально вытягивали лодку от дерева к дереву. Когда нам встречалась около берега ремансу [заводь], мы с удовольствием проходили несколько миль на веслах, но случалось это не часто. В часы досуга индейцы занимались шитьем. Висенти искусно кроил рубашки и брюки и как главный закройщик обслуживал всю команду, в которой каждый матрос имел толстый стальной наперсток и запас иголок и ниток. За время плавания Висенти сделал для меня комплект рубашек из бумажной ткани в синюю клетку.

Добродетели этих индейцев, как и большинства других, среди которых я жил, заключались, быть может, скорее в отсутствии активно проявляемых дурных качеств, нежели в наличии хороших; иными словами, эти добродетели скорее пассивного, чем активного свойства. Флегматичный, безразличный темперамент, сдержанность желаний и сухость чувств, отсутствие любопытства и неповоротливость соображения - все это делает амазонских индейцев весьма неинтересными спутниками. Воображение у них лишено всякой живости, их как будто никогда не волнуют переживания - любовь, сожаление, восторг, страх, изумление, радость, воодушевление. Такова эта раса в целом. Чувство товарищества наших кукама происходило, по-видимому, не из горячей симпатии, а просто из отсутствия жадной эгоистичности в мелочах. В то утро, когда подул попутный ветер, один из команды, паренек лет семнадцати, находился на берегу (он отправился на монтарии собирать дикие плоды), между тем как пришло время отплывать. Мы подняли паруса и шли несколько часов с большой скоростью, оставив беднягу грести вдогонку за нами против сильного течения. Висенти, который мог бы подождать несколько минут с отплытием, и все остальные только смеялись, когда заходила речь о той беде, в какой очутился их товарищ. Он догнал нас ночью, после того как тяжко потрудился весь день, не имея ни крошки во рту. Оказавшись на борту, он улыбнулся, и с обеих сторон не было произнесено и дюжины слов.

У кукама нет и тени любопытства. Однажды нас застигла необыкновенно сильная гроза. Команда лежала на палубе, и после каждого раската все разражались громким смехом: первый шутник восклицал: "Мой старый дядюшка снова охотится",- что свидетельствовало о крайней духовной бедности говорившего. Я спросил Висенти, что он думает о причине молнии и грома. Он отвечал: "Тима ичокуа" ("Не знаю"). Он никогда и на миг не задумался над этим. Так же отвечал он и на другие вопросы. Я спросил его, кто сотворил солнце, звезды, деревья. Он не знал и никогда не слышал разговоров об этом среди своего племени. На языке тупи, по крайней мере судя по утверждениям старинных иезуитов, есть слово тупáна, обозначающее бога. Висенти иногда употреблял это слово, но было ясно, что он не связывал с ним понятия о создателе. Он, видимо, полагал, что оно обозначает какое-то божество или видимый его образ, которому белые поклоняются в тех церквах, какие они видел в селениях. Ни одно из индейских племен на Верхней Амазонке не имеет понятия о высшем существе, и, следовательно, в их родном языке нет слова, выражающего это понятие. Висенти думал, что река, по которой мы плыли, окружает всю землю, а страна - остров, подобно тем, что встречаются на реке, только побольше. Тут проявляется искорка любопытства и соображения в сознании индейца: возникла необходимость в какой-то теории относительно суши и воды, и вот такая теория выдвигается. По всем остальным вопросам, не касающимся будничных жизненных потребностей, у Висенти не было ни малейшего представления, и не только у него одного, но и у всех, как я убедился, индейцев в их первобытном состоянии. Да и могло ли быть иначе в обществе людей какой бы то ни было расы, если бы они, подобно амазонским индейцам, оставались на протяжении веков в глуши, изолированные от мира, объединенные в небольшие группы, всецело поглощенные добыванием средств существования и лишенные письменности, равно как и праздного класса, который мог бы передавать приобретенные познания из поколения в поколение?

Однажды свежий ветер недурно продвинул нас вперед. Хлестал холодный мелкий дождь, окутывая, словно дымкой, унылый ландшафт; лес качался и гудел под напором ветра, а над верхушками деревьев носились в тревоге стаи птиц. В другой раз такой же ветер налетел с неблагоприятного для нас направления; он застиг нас врасплох - мы намеревались просушить все паруса - и в тот же миг понес судно бортом на берег. Лодку подняло к высоким кустарникам, тянувшимся вдоль берега, но мы не потерпели никакого ущерба, разве что наши снасти запутались в ветках. Обычно круглые сутки стоял мертвый штиль, а иногда с верховьев реки, т. е. нам навстречу, доносились слабые порывы ветра. По два раза в день наши индейцы и мы сами выходили на сушу, чтобы отдохнуть и переменить обстановку, а также состряпать завтрак и обед. Кроме меня, на борту был еще один пассажир - осмотрительный португалец средних лет, который намеревался поселиться в Эге, где у него был брат, уже давно там обосновавшийся. Он устроился в передней каюте, т. е. под сводчатым навесом над трюмом. Я делил каюту с сеньорами Эстулану и Мануэлом; последний был молодой метис, зять хозяина судна, и под его руководством я немало преуспел за время плавания в изучении языка тупи.

Наши матросы по очереди - по двое зараз - отправлялись ловить рыбу, для чего у нас была с собой запасная монтария. Из провизии хозяин не взял из Барры ничего, кроме лежалой и полусгнившей соленой рыбы пираруку в больших и тонких прогорклых ломтях, фариньи, кофе и патоки. В таких путешествиях пассажирам полагается самим заботиться о своем пропитании, поскольку плата с них берется только за провоз тяжелого багажа или груза. Мы с португальцем захватили с собой кое-что из предметов роскоши - бобы, сахар, печенье, чай и т. д.; но, как оказалось, нам почти поневоле приходилось делиться с двумя нашими спутниками и лоцманом, и не проделали мы еще и трети пути, как маленький запас почти пришел к концу. Зато с нами делились всем тем,что добывали матросы. Иногда они возвращались с пустыми руками, так как ловить рыбу в сезон разлива чрезвычайно трудно из-за того, что низменные места между заливами и бесконечной цепью больших и малых озер затопляются водой главной реки, и пространство, по которому расплывается рыбье население, увеличивается в десятки раз. Впрочем, по большей части люди доставляли две-три отличные рыбы, а однажды убили острогой ламантина, или вáкка-марúну. По этому последнему поводу мы устроили настоящий праздник: челн остановили на шесть или семь часов, и все направились в лес, чтобы помочь освежевать и изжарить животное. Мясо разрезали на кубики, и каждый из нас насадил с дюжину кубиков на длинный прут. Мы развели костры и воткнули вертелы в землю, наклонив их над пламенем, чтобы мясо поджарилось. Все время моросил дождик, и земля вокруг костров кишела жалящими муравьями, которых привлекали внутренности и слизь, разбросанные вокруг. Мясо по вкусу несколько напоминает очень грубую свинину; однако жир, лежащий толстыми слоями между тощими частями, зеленоватого цвета и имеет неприятный рыбный запах. Это было крупное животное, имевшее около 10 футов в длину и 9 футов в обхвате в самом широком месте. Ламантин, невзирая на простоту его строения, - один из немногих объектов, возбуждающих некоторое удивление и любопытство индейцев. Тот факт, что он кормит своего детеныша грудью, хотя является водяным животным, похожим на рыбу, поражает их, по-видимому, как нечто очень странное. Животное, лежавшее на спине, своей широкой округлой головой и мордой, суживающимся к концам телом и гладкой, толстой свинцового цвета кожей напоминало мне те египетские гробницы, которые сделаны из темного гладкого камня в форме человеческой фигуры.

Несмотря на невкусный стол, тесноту челна, неприятную погоду - частые проливные дожди с палящим солнцем в промежутках - и печальное уныние речного пейзажа, путешествие в целом доставляло мне удовольствие. Москиты не слишком докучали, мы очень приятно проводили ночи на палубе, завернувшись в одеяло или в старый парус. Когда дождь прогонял нас вниз, мы имели меньше удобств, так как места в маленькой каюте только и хватало, чтобы улечься втроем вплотную друг к другу, и от недостатка пространства было душно. К пиумам я привык в течение первой недели: к концу ее все открытые части моего тела были до того густо покрыты черными уколами, что маленьким кровопийцам лишь с трудом удавалось отыскать свободное место, чтобы подступиться. Бедняга Мигуэл, португалец, жестоко страдал от этих мучителей, лодыжки и запястья у него были так воспалены, что он неделями не вылезал из гамака, подвешенного в трюме. При каждом выходе на берег, пока краснокожие разводили огонь и стряпали пищу, я совершал прогулку по лесу. В результате таких прогулок моя коллекция каждый день пополнялась насекомыми, пресмыкающимися и моллюсками. Иногда вокруг нашего цыганского табора простиралась обширная полоса сухого леса, где гулять было очень приятно, но обычно то была буйная чаща, куда невозможно было проникнуть и на несколько ярдов из-за поваленных деревьев, перепутанной паутины чудовищных деревянистых вьющихся растений, зарослей колючего бамбука, топей и других препятствий того или иного рода. Сухие участки были иногда украшены рощами пальм урукури (Attalea excelsa), которые тысячами росли под кронами высоких лесных деревьев; гладкие колоннообразные стволы их почти все были одинаковой вышины (40-50 футов), а широкие, красиво вырезанные листья смыкались наверху, образуя арки и плетеные своды изящных и разнообразных форм. Плод этой пальмы созревает в верховьях реки в апреле, и во время нашей поездки я видел огромные количества таких плодов, рассыпанных под деревьями в тех местах, где мы устраивали свой лагерь. Плод по размеру и форме похож на финик и содержит ароматную и сочную мякоть. Индейцы его не едят; меня эго удивило, поскольку они жадно пожирают плоды многих других видов пальм, кислая и волокнистая мякоть которых гораздо менее вкусна. Увидев однажды, как я ем плоды урукури, Висенти покачал головой. Я не уверен, что не они оказались причиной жестокого расстройства желудка, которым я страдал впоследствии в продолжение многих дней.

Медленно проплывая неделю за неделей вдоль бескрайних лесистых берегов, я заметил, что здесь, в верховьях реки, то и дело сменяют одна другую три весьма отчетливо выраженные формы береговой полосы и соответствующего ей леса. Во-первых, тут встречались низменные, самые недавние аллювиальные отложения - смесь песка и ила, покрытая высокими, широколистными травами или описанным выше злаком Gynerium, цветоножка которого с перистой верхушкой достигала вышины 14-15 футов. Из больших деревьев в этих местах росли только Cecropia. Такой характер имели многие мелкие, недавно возникшие острова. Во-вторых, здесь были сравнительно высокие берега, которые лишь частично заливались в разгар паводка; они поросли великолепным лесом, в котором очень большую часть растительности составляют разнообразные пальмы и широколистные марантовые. Листва в общем яркого и светлого оттенка; береговая кромка иногда покрыта пестрым зеленым массивом, но там, где течение с силой устремляется на рыхлые земляные берега, возвышающиеся на 25-30 футов над мелкой водой, и размывает их, открывается как бы разрез леса, где обремененные эпифитами стволы деревьев предстают, словно могучая колоннада. Можно, не колеблясь, утверждать, что три четверти земли по ВерхнейАмазонке на протяжении тысячи миль принадлежит к этому второму классу. Берег третьего вида - возвышенная и холмистая глинистая суша, появляющаяся лишь изредка, но простирающаяся иногда на много миль по обе стороны реки. Береговая полоса в этих местах отлога и сложена красной или пестрой глиной. Лес носит иной характер по сравнению с низменными местами: очертания его более округлы, а общий вид однообразнее; пальмы гораздо менее многочисленны и относятся к особым видам, среди которых наиболее характерны своеобразная Iriartea ventricosa со вздувшимся стволом и тонкая бакáба-ú (Oenocarpus minor), а животные, сообщающие какую-то приветливость другим местам по реке, показываются редко. Это терра фирма [твердая земля], как ее называют, и значительная часть плодородной низменности, по-видимому, вполне пригодны для поселения; кое-какие места были некогда населены коренными обитателями, но последние давно вымерли или смешались с белыми иммигрантами. Впоследствии я узнал, что во всей области от Манакапуру до Куари, на расстоянии 240 миль, живет не более 15-20 семейств, да и те, как уже говорилось, обитают не на главной реке, а по протокам и озерам.

Пальма со вздутым стволом пашиуба барригудо (Iriarteaventricosa
Пальма со вздутым стволом пашиуба барригудо (Iriarteaventricosa

Рыбаки дважды приносили мне маленькие округлые куски пористой пемзы; их выловили в то время, как они плавали на поверхности воды в главном русле реки. Предметы эти возбудили мое любопытство как посланцы далеких вулканов Андов - Котопахи, Льянганете или Сангая, которые вздымают свои острые вершины среди речек, питающих некоторые верхние притоки Амазонки, например Макас, Пастосу и Напо. Камни эти прошли, должно быть, уже 1200 миль. Впоследствии я убедился, что они встречаются довольно часто; бразильцы пользуются ими для удаления ржавчины с ружей и твердо верят, будто это затвердевшая речная пена. Однажды, когда я жил в Сантарене, приятель принес мне большой кусок пемзы, который нашел на середине реки ниже Монти-Алегри, милях в 900 вниз по реке; поскольку пемзовые камни преодолели такое расстояние, они могли бы, пожалуй, быть вынесены в море и поплыли бы оттуда с северо-западным течением Атлантического океана к берегам, отстоящим на многие тысячи миль от вулканов, их извергнувших. Иногда камни выбрасывает на берег в различных местах реки. Когда по прибытии в Англию я размышлял над этим обстоятельством, мне показалось весьма вероятным, что эти пористые обломки служат средством переноса семян растений, яиц насекомых, икры пресноводных рыб и т. д. Их округлые, сглаженные водой формы свидетельствовали о том, что они, должно быть, долгое время окатывались в мелководных потоках поблизости от истоков рек, у подножий вулканов, прежде чем соскочили вниз по водопадам и попали в потоки, которые привели их прямо в Амазонку. Вначале их, быть может, выбросило на землю, а затем смыло в реки; в этом случае яйца и семена наземных насекомых и растений могли случайно попасть в обломки и оказаться надежно закупоренными в их полостях частицами земли. Поскольку скорость течения в дождливый сезон составляет, согласно наблюдениям, от 3 до 5 миль в час, камни могут пройти громадное расстояние, прежде чем яйца или семена погибнут. Со стыдом скажу, что, будучи на месте, я упустил случай удостовериться, так ли обстоит дело в действительности. Лишь недавно внимание натуралистов обратилось к важному вопросу о случайных средствах широкого распространения видов животных и растений. Не подтвердив существования таких средств, невозможно разрешить некоторые из самых трудных проблем, связанных с распределением растений и животных. Некоторые виды с самой ограниченной способностью к передвижению встречаются в противоположных частях света, отсутствуя в промежуточных областях; если только не удастся показать, что они могли мигрировать или оказаться случайно перенесенными из одного пункта в другой, придется прийти к странному выводу, что одни и те же виды были созданы в двух различных областях*.

* (Весь этот абзац представляет значительный интерес, показывая, что по возвращении на родину Бейтс всецело проникся воззрениями Дарвина. См. вступительную статью (стр. 18).)


Лодочники на Верхней Амазонке живут в постоянном страхе перед тéрра каúда, т. е. оползнями, которые иногда случаются на крутых земляных берегах, особенно в то время, когда вода поднимается. Эти лавины из земли и деревьев обрушиваются иногда на крупные суда. Я считал бы рассказы о них преувеличенными, если бы не имел во время этого плавания случая полностью убедиться в их справедливости своими глазами. Однажды утром перед зарей меня разбудил необычный звук, похожий на артиллерийский гул. Я лежал один на крыше каюты; было очень темно, все мои спутники спали, и я, лежа, вслушивался. Звуки приходили издалека, и грохот, меня разбудивший, повторился еще и еще с гораздо более страшной силой. Первым объяснением, которое пришло мне на ум, было землетрясение, потому что, хотя ночь была без малейшего ветерка, широкая река сильно заволновалась, и судно начало изрядно качать. Вскоре вслед за тем раздался еще один громкий взрыв, явно гораздо ближе, чем предыдущий, за ним последовали другие. Громовые раскаты неслись во все стороны, то как будто совсем рядом, то где-то вдалеке; внезапный грохот нередко сменялся тишиной или долгим глухим громыханием. При втором взрыве Висенти, прикорнувший у руля, проснулся и сказал мне, что это терра каида, но я не поверил ему. Гул продолжался около часу до рассвета, и только тут мы увидели, какая разрушительная деятельность развивалась на другом берегу реки, мили за три от нас. Огромные лесные массивы, в которых среди других имелись колоссальных размерах деревья, вероятно футов 200 в вышину, раскачивались из стороны в сторону и стремительно валились одно за другим в воду. После каждого обвала поднятая им волна со страшной силой возвращалась к рыхлому берегу и, подмывая следующие массивы, вызывала их падение. Береговая линия, на которую распространялся оползень, имела милю или две в длину; конец ее, впрочем, был скрыт от нашего взора островом. Это было грандиозное зрелище: каждый обвал поднимал целое облако брызг; от сотрясения в одном месте поддавались другие массивы где-то вдалеке, грохот то усиливался, то ослабевал, и конца ему не было видно. Когда через два часа после восхода солнца мы потеряли оползень из виду, разрушение все еще продолжалось.


22-го мы плыли по парана-мириму Арауана-й, одному из многочисленных узких рукавов, которые расположены очень удобно для челнов в стороне от главной реки и нередко избавляют от значительного крюка вокруг какого-нибудь мыса или острова. С полмили мы шли на веслах по великолепной заросли водяных лилий Victoria; их цветочные почки только что начали распускаться. 25-го мы миновали устье Катуа - протока, ведущего к одному из больших озер, столь многочисленных на равнинах Амазонки, и река как будто стала гораздо шире. Три дня мы шли по широкому плесу, и на горизонте и вверх и вниз по реке виднелись лишь небо да вода - горизонт был открыт благодаря отсутствию островов, и здесь, за 1200 миль от устья, река, столь мало уменьшившись в ширине, снова производила величественное впечатление. Дальше к западу начинается цепь больших островов, которая делит реку на два, а иногда и на три рукава, каждый с милю шириной. Мы направились по самому южному рукаву и весь день 30 апреля продвигались вдоль высокого и довольно отлогого берега.

Вечером мы подошли к узкому протоку, который чужестранец, плывущий по главному руслу, принял бы за устье какой-нибудь незначительной речки: то было устье Тефе, на берегах которой расположена Эга - цель нашего путешествия. После 35-дневной борьбы с илистыми течениями и насекомыми-паразитами Солимоинса несказанно отрадно было вновь очутиться в гладкой, как озеро, темноводной реке, где не были ни пиума, ни мотуки. Округлые очертания, мелкая листва и сумрачная зелень лесов, которые, казалось, покоились на сверкающих водах, составляли приятный контраст с беспорядочными грудами буйной и блестящей ярко-зеленой растительности и расчлененными, усеянными стволами деревьев берегами, к которым мы давно успели привыкнуть на главной реке. Матросы лениво гребли до наступления ночи, когда, покончив с трудами дневными, отправились спать, намереваясь двинуться к Эге наутро. Так как течения не было никакого, мы не сочли нужным даже привязать судно к деревьям или бросить якорь. Я не ложился спать еще два или три часа, наслаждаясь торжественной тишиной ночи. В воздухе - ни малейшего дуновения; небо было густо-синее, и звезды, казалось, выступали из него; в лесу не раздавалось ни единого живого звука, лишь изредка слышался унылый крик какой-нибудь ночной птицы. Я размышлял о своей бродячей жизни: теперь я достиг конца третьего этапа своего путешествия, пройдя уже больше половины пути через материк. Мне необходимо было найти какую-нибудь богатую местность для естественно-исторических исследований и поселиться там на несколько месяцев или лет. Окажутся ли подходящими для этой цели окрестности Эги и встречу ли я, одинокий чужеземец, явившийся по столь диковинным делам, радушный прием у местного населения?

На следующее утро (1 мая) с зарей наши индейцы снова взялись за весла, и, пройдя с час по узкому протоку, ширина которого колеблется от 100 до 500 ярдов, мы обогнули низменный лесистый мыс и сразу вышли в Эгское озеро - так называют великолепное водное пространство шириной 5 миль - разлившуюся часть Тефе. Оно совершенно лишено островов и отклоняется на юго-запад, а потому с этого берега его целиком не видно. Слева, на отлогом травянистом склоне, там, где широкий приток соединялся с Тефе, лежало небольшое поселение - какая-нибудь сотня сбившихся кучкой хижин, крытых пальмовым листом, и выбеленных домов с красной черепичной кровлей; каждый домик был окружен аккуратным: садом из апельсиновых, лимонных, банановых и гуйявовых деревьев. Над домами и низкими деревьями возвышались группы пальм с высокими, тонкими стволами и перистыми кронами. Широкая заросшая травой улица вела с узкой полоски белого песчаного пляжа к центру городка, где стояла кое-как выстроенная, похожая на сарай церковь с деревянным распятием на зеленом фоне. Перед домами паслись коровы, и темнокожие туземцы совершали утреннее купание среди челнов различных размеров, стоявших на якоре или причаленных к столбам в гавани. Согласно обычаю мы пустили ракеты и дали выстрелы в честь благополучного нашего прибытия.

Несколько дней знакомства с народом и окрестными лесами показали мне, что я могу рассчитывать на долгое приятное и деятельное пребывание в этом месте. Представление о том, среди какого рода людей я очутился, может дать рассказ о первых моих знакомствах в городе. Высадившись на берег, хозяин челна забил вола в честь нашего прибытия, а на следующий день повел меня по городу знакомить с самыми видными жителями. Прежде всего мы пошли к полицейскому делегаду сеньору Антониу Кардозу, о котором я не раз еще буду упоминать. Это был коренастый, широколицый мужчина, хотя и считавшийся белым, но с примесью негритянской крови; впрочем, цвет лица у него был багровый и вряд ли выдавал примесь крови. Он принял нас с обворожительным радушием; впоследствии я имел случай изумляться безграничной доброте этого превосходного малого, для которого величайшим удовольствием было, по-видимому, приносить жертвы ради друзей. Он происходил из Пара и впервые явился в Эгу как торговец, но, не преуспев в этом деле, стал мелким плантатором и занялся сбором естественных продуктов местности, наняв с полдюжины индейцев. Затем мы посетили военного коменданта, офицера бразильской армии по имени Праиа. Он сидел за завтраком с приходским священником, и обоих мы застали в домашнем платье (халат, не запахнутый у ворота, и комнатные туфли) за простым деревянным столом на открытой веранде с глиняным полом, позади дома. Комендант Праиа был маленький курчавый человечек (также в какой-то степени мулат), неизменный весельчак и шутник. Жена его дона Ана, дама из Сантарена, являлась законодательницей мод в поселении. Приходский священник отец Луис Гонсалву Гомис был почти чистокровный индеец, уроженец одной из соседних деревень, но получивший образование в Мараньяне - крупном городе на атлантическом побережье. Впоследствии я много с ним встречался, так как это был приятный, общительный человек, любитель почитать и послушать о чужих странах и совершенно свободный от предубеждений, которые можно было бы предполагать в человеке его профессии. Кроме того, он оказался абсолютно честным, искренним и добродетельным. На свое небольшое жалование и скромные доходы он содержал престарелую мать и незамужних сестер. Приятно иметь возможность дать такую характеристику бразильскому священнику, ибо подобный случай представляется довольно редко.

Оставив наших приятных новых знакомых доедать завтрак, мы посетили затем правителя индейцев с Япура сеньора Жозе Кризостому Монтейру, сухощавого крепкого мамелуку, самого предприимчивого в поселении человека. На каждой окрестной реке многочисленные дикие племена находятся под властью начальника, который назначается имперским правительством. Миссий в областях Верхней Амазонки теперь нет; жентúу (язычники, или некрещеные индейцы) формально отданы под власть и защиту этих деспотов, которые, подобно упоминавшимся выше капитанам трабальядоров, используют туземцев для личных своих нужд. На сеньора Кризостому работало в это время 200 индейцев с Япура. Сам он был наполовину индеец, но обходился с краснокожими много хуже, чем обыкновенно поступают белые. Мы закончили свой обход, засвидетельствовав уважение почтенному местному купцу синьору Роману ди Оливейре, высокому и дородному красивому старику, который принял нас с простодушной и совершенно своеобразной обходительностью. В молодые годы он был трудолюбив, предприимчив и выстроил ряд основательных домов и товарных складов. Неглупый, способный старик, он ничего не знал об остальном мире за пределами Солимоинса и никого, кроме нескольких тысяч его изолированных от мира жителей; тем не менее он здраво рассуждал и неплохо поддерживал беседу, судя о людях и вещах так же проницательно, как если бы имел долголетний опыт жизни в какой-нибудь европейской столице. Полуцивилизованные индейцы уважали старого Роману, и потому на него работало очень много индейцев в различных частях реки, а его суда всегда наполнялись продуктами быстрее, чем суда его соседей. На прощанье он предоставил в мое распоряжение свой дом и имущество. То была не пустая вежливость, потому что некоторое время спустя, когда я хотел получить счет за товары, взятые мной у него, он отказался принять какую-либо плату.


Я сделал Эгу своей главной квартирой на все остальное время, которое провел на Верхней Амазонке (четыре с половиною года). Мои экскурсии в окрестную область простирались иногда на 300-400 миль от города. Об этих экскурсиях я расскажу в последующих главах; в промежутках же между поездками я вел спокойную, однообразную жизнь в поселении, отдаваясь своим занятиям так же мирно и регулярно, как натуралист в какой-нибудь европейской деревне. На протяжении многих недель подряд в моем дневнике не появлялось почти никаких других записей, кроме заметок о добыче за день. У меня был сухой и просторный дом, главное помещение в котором было превращено в мастерскую и рабочий кабинет; здесь поставили большой стол, а на полках в простых деревянных ящиках разместилась моя небольшая справочная библиотека. Сушилки для образцов были подвешены к стропилам веревками, обильно смазанными горьким растительным маслом, чтобы по ним не спускались муравьи. Для сравнения старых экземпляров с новыми приобретениями я все время держал под рукой значительную часть личной моей коллекции, содержавшую по паре от каждого вида и разновидности. Мой домик раз в год белил внутри и снаружи его хозяин, местный торговец; пол был земляной; вентиляция не оставляла желать ничего лучшего, потому что наружный воздух, а иногда в равной мере и дождь свободно проникали сквозь просветы на верху стен под стрехой и через щели в дверных проемах. Как ни примитивно было мое жилище, я с удовольствием оглядываюсь назад, на многие счастливые месяцы, в нем проведенные. Вставал я обычно с солнцем, когда заросшие травой улицы были влажны от росы, и спускался к реке купаться; каждое утро пять-шесть часов я проводил, собирая коллекции в лесу, опушка которого находилась всего в пяти минутах ходьбы от моего дома; в знойные послеполуденные часы между тремя и шестью и в дождливые дни я обрабатывал образцы и наклеивал этикетки, составлял заметки, вскрывал животных и рисовал. Часто я предпринимал короткие водные поездки в маленькой монтарии с индейцем-гребцом. Окрестности до последнего дня моего пребывания здесь доставляли мне непрерывный ряд новых и своеобразных форм из различных классов животного царства, но особенно насекомых.

Из рассказанного выше ясно, что я состоял в наилучших отношениях с жителями Эги. Избранного общества здесь, разумеется, не было, но какие-нибудь два десятка приличных, скромных семейств, составлявшие в городке высший класс, были очень общительны; манеры их являли странную смесь простодушной безыскусственности и церемонной вежливости: сильное желание считаться цивилизованными побуждало самых невежественных из этих людей (а все они были крайне невежественны, хотя весьма сообразительны) относиться вежливо и любезно к чужеземцам из Европы. Мне никогда не причиняло хлопот то неуместное любопытство со стороны населения этих глухих городков, на какое жалуются некоторые путешественники в других странах. Индейцы и простые метисы, по крайней мере те из них, кто сколько-нибудь над этим задумывался, считали, по-видимому естественным, что чужеземцы собирают и отправляют за границу красивых птиц и насекомых страны. В отношении бабочек жители повсюду полагали, что насекомые эти нужны как образцы для ярких узоров на ситцах. Что касается людей более развитых, то мне не составляло никакого труда объяснить им, что в каждой европейской столице есть общественный музей, в котором стремятся собрать образцы всех естественных произведений из минерального, животного и растительного царства. Они не могли понять, как может человек заниматься наукой ради науки, но я рассказал им, что собираю коллекцию для Museo de Londres [Лондонского музея] и мне платят за это; вот это было вполне понятно. Однажды вскоре после моего приезда, когда я толковал обо всех этих предметах группе, рассевшейся на лавочках на заросшей травой улице, один из слушателей, видный купец-мамелуку, уроженец Эги, внезапно воодушевился и воскликнул: "Как богаты эти великие Народы Европы! Мы люди, наполовину цивилизованные, и ничего не знаем. Будем же хорошо обращаться с этим чужеземцем, быть может, он останется среди нас учить наших детей". У нас часто устраивались вечера с танцами и т. п.; об этих развлечениях я еще расскажу вскоре. Нравы индейского населения также долгое время несколько забавляли меня. Под конец моего пребывания здесь три странствовавших француза и два итальянца - среди них были и люди довольно образованные - проезжая один за другим по пути с Андов вниз по Амазонке, пленились этим прелестно расположенным и тихим местечком и решили поселиться здесь до конца своих дней. Трое кончили тем, что женились на туземных женщинах. Общество этих друзей оказалось очень приятной для меня переменой.

Что касается городка как места жительства для европейца, то тут было, разумеется, и множество теневых сторон, но они были совсем не того характера, как представляют себе, вероятно, мои читатели. Опасность со стороны диких зверей вряд ли существовала, а что касается опасности со стороны туземцев в стране, где беззащитный чужеземец редко столкнется даже с невежливостью, то было бы, пожалуй, смешно опровергать предположение о такой возможности. Впрочем, однажды ночью нас посетил ягуар. Это считалось из ряда вон выходящим событием, и мужчины, выскочившие с ружьями, луками и стрелами, подняли столько шуму, что животное стремглав убежало, и с тех пор о нем ничего не было слышно. В сухой сезон несколько докучали аллигаторы. В эти месяцы почти всегда один или два аллигатора лежали поблизости от места купания в ожидании, не покажется ли кто-нибудь у воды - собака, овца, свинья, ребенок или пьяный индеец. Когда аллигатор находился неподалеку, приходилось купаться с особенной осторожностью. Я обыкновенно, подражая туземцам, не уходил далеко от берега и не сводил взгляда с чудовища, которое безобразно скосив глаза, пристально смотрело над поверхностью воды; туловище его было погружено в воду до самых глаз, и виднелись только верхушка головы да часть спинного хребта. Как только за хвостом земноводного замечалось малейшее движение воды, купальщикам приходилось быстро отступать. Сам я с такой угрозой ни разу не встретился, но нередко видел толпы женщин и детей, напуганных во время купания движением животного в их сторону: обычно же такие случаи кончались общим бегством к берегу и взрывами смеха. Мужчины всегда могут расправиться с аллигаторами, если только дадут себе труд выйти в монтариях с острогами, но они никогда этого не делают, разве что чудовище, оказавшись наглее, чем обычно, решится угрожать чьей-либо жизни. Тогда они загораются гневом и преследуют врага с величайшим упорством, а затем вытаскивают полумертвое животное на берег и убивают, громко проклиная. Однако через несколько дней или недель всегда появляется другой аллигатор и занимает свободное место на посту. Кроме аллигаторов, бояться следует только ядовитых змей. Последние встречаются в лесу, разумеется, довольно часто, но за все время моего пребывания здесь не было ни одного смертельного случая.

Всего больше неудобств испытывал я вследствие трудности получения новостей из цивилизованного мира с низовьев реки из-за нерегулярной доставки писем, посылок с книгами и периодических изданий, а к концу моего пребывания - вследствие недомоганий, связанных с плохим и недостаточным питанием. Отсутствие интеллигентного общества и смены переживаний, свойственных европейской жизни, также чувствовалось очень остро, и ощущение это не затихало, а, наоборот, усиливалось со временем, пока не стало почти невыносимым. В конце концов я вынужден был прийти к заключению, что одного только созерцания Природы недостаточно, чтобы заполнить человеческое сердце и мысли. Меня вполне устраивало получение посылок из Англии с пароходом раз в два или в четыре месяца. Я обращался обыкновенно очень экономно с запасом материала для чтения, стараясь, чтобы он не кончился до прибытия следующей посылки и я не оставался в полном отчуждении. Я прочитывал периодические издания, например "Атенеум"*, с большой осмотрительностью, принимаясь за каждый номер по три раза: в первый раз поглощал самые интересные статьи, во второй раз - все остальное, а в третий читал от начала и до конца все объявления. Если проходило четыре месяца (два парохода), а свежей посылки не было, я чувствовал себя совершенно расстроенным. Всего хуже в этом отношении был первый год - 1850-й, когда прошло 12 месяцев без писем и денежных переводов. К концу этого срока платье мое износилось в лохмотья; я был бос - большое неудобство в тропических лесах, несмотря на утверждения противоположного свойства, опубликованные некоторыми путешественниками; слуга от меня сбежал, и я истратил почти все мои медные деньги. Тогда мне пришлось спуститься в Пара, но, покончив с исследованием средней части Нижней Амазонки и Тапажоса, я вернулся вместе со своим сантаренским помощником в 1855 г., лучше снаряженный для составления коллекций в верховьях реки. Это второе посещение преследовало цель выполнить упомянутый выше план подробного исследования всей долины Амазонки, составленный мной в Пара в 1851 г.

* ("Атенеум" (Athenaeum) - известный лондонский журнал. В 60-х годах занял крайне враждебную позицию в отношении эволюционного учения Дарвина.)

В течение столь долгого пребывания здесь я был, разумеется, свидетелем многих перемен в городе. Некоторые из тех добрых друзей, которые радушно встретили меня в первый приезд, умерли, и я проводил их останки к месту последнего успокоения на маленьком сельском кладбище у опушки окрестного леса. В общем, я прожил там так долго, что видел, как стали взрослыми молодые люди, побывал на их свадьбах и на крестинах детей и, наконец, прежде чем уехал, увидел их немолодыми отцами многочисленных семейств. В 1850 г. Эга была всего-навсего деревней, состоявшей в подчинении Пара - расположенной за 1400 миль отсюда столицы неразделенной провинции. В 1852 г. с созданием новой провинции Амазонки Эга стала городом, получила право избрания представителей в провинциальный парламент в Барре, свой суд присяжных, своих местных судей и превратилась в главный город комарки, или округа. Год спустя, а именно в 1853 г., на Солимоинсе появились пароходы, а с 1855 г. один пароход стал регулярна курсировать каждые два месяца между Риу-Негру и Наутой в Перу, заходя во все деревни и совершая плавание вверх по реке на расстояние около 1200 миль за 11 дней. Однако ремесла, торговля и население с этими переменами не выросли. Люди стали "цивилизованнее", т. е. начали одеваться по последним модам Пара, вместо того чтобы прогуливаться в деревянных башмаках на босу ногу и в одной рубашке, приобрели вкус к деньгам и чинам, разделились на партии и утратили отчасти былую простоту нравов. Но когда в 1859 г. я покидал городок, он оставался почти таким же, каким был в первый мой приезд в 1850 г.,- полуиндейским селением, где в нравах и понятиях жителей было больше общего с маленьким провинциальным городком в Северной Европе, чем с южноамериканским поселением. Местность здесь здоровая, насекомых-паразитов почти нет; городок окружает вечная зелень: почва отличается сказочным плодородием, даже для Бразилии; бесконечные реки с лабиринтами протоков изобилуют рыбой и черепахой; в озере, имеющем беспрепятственное водное сообщение прямо с Антлантическим океаном, в любое время года может бросить якорь целый флот паровых судов. Какая будущность ожидает эту сонную деревушку в тропиках!

После всего, что было сказано об Эге как о городе, не может не показаться несуразной общая численность жителей - всего около 1200 человек. Там ровно 107 домов, около половины из них - жалкие глинобитные лачуги, крытые пальмовым листом. Четверть населения почти всегда в отсутствии, будучи занята торговлей или сбором продуктов по рекам. В окрестности радиусом 30 миль, где расположены две другие деревни, насчитывается, вероятно, еще 2000 человек. Поселение - одно из самых старых в стране, оно основано в 1688 г. отцом Самуилом Фрицем, чешским иезуитом, который убедил некоторые сговорчивые племена индейцев, в то время рассеянные по окрестной области, поселиться в этом месте. Затем 100 или 200 акров отлогой земли вокруг было расчищено от леса, но такова наступательная мощь растительности в этой стране, что место вскоре вновь превратилось бы в джунгли, если бы жители не выдергивали молодые побеги, как только они вырастают. Существует строгий местный закон, обязывающий каждого жителя очищать от сорняков определенное пространство вокруг своего жилища. Каждый месяц, пока я жил здесь, надзиратель с жезлом - символом власти - совершал обход и штрафовал каждого, кто не соблюдал закона. Индейцы окрестной местности никогда не относились враждебно к европейским поселенцам. Поэтому мятежникам из Пара и с Нижней Амазонки в 1835-1836 гг. не удалось возмутить туземцев Солимоинса против белых. Когда человек 40 мятежников, поднявшись с этой целью по реке, добрались до Эги, то их не встретили сочувственно, как в других местах: небольшой отряд вооруженных жителей окружил их и расстрелял без пощады. В то время военным комендантом, который оказался главным инициатором организованного сопротивления анархии, был отважный и верный негр по имени Жозе Патрисиу, офицер, известный по всей Верхней Амазонке неподкупной честностью и любовью к порядку; я имел удовольствие познакомиться с ним в Сан-Паулу в 1858 г. Эга служила главной квартирой большой научной комиссии, которая работала с 1781 по 1791 г. над установлением границ между испанской и португальской территориями в Южной Америке. Глава комиссии с испанской стороны дон Франсиско Рекена жил одно время в селении со своей семьей. Я встретил в Эге только одного человека, а именно моего старого Романа ди Оливейру, который имел какие-то сведения о том замечательном времени, когда многочисленный штат астрономов, топографов и чертежников подробно обследовал окружающую местность в сопровождении крупных отрядов солдат и туземцев.

Более половины жителей Эги - мамелуку, и в крови их не больше четвертой или пятой части от белого человека; число негров и мулатов, вероятно, немного меньше, а остальное население состоит из чистокровных индейцев. Каждый глава семьи, в том числе индейцы и свободные негры, пользуется правом голоса в муниципальных, провинциальных и имперских выборах и должен выполнять обязанности присяжного и служить в национальной гвардии. Эти гражданские права и обязанности в настоящее время стоят, по-видимому, невысоко в глазах невежественного цветного населения. Впрочем, в в этом отношении совершается постепенное улучшение. Перед моим отъездом происходила довольно острая борьба за место председателя муниципального совета, и большинство избирателей живо ей интересовалось. Происходили также выборы депутатов от провинции в имперский парламент в Рио-де-Жанейро, и каждая партия прилагала все усилия, чтобы провести своего кандидата. На этот раз правительственная партия прислала из столицы одного неразборчивого в средствах адвоката, чтобы держать оппозицию в страхе перед кандидатом партии; многие метисы во главе с моим старым другом Жуаном да Куньей, поселившимся в то время в Эге, горячо, но вполне в рамках законности и без озлобления боролись против этого могущественного влияния. Успеха они не добились, и, хотя правительственный агент совершил много тиранических и незаконных действий, проигравшая партия спокойно перенесла свое поражение. В городе более крупном, я полагаю, правительство не осмелилось бы и пытаться так воздействовать на выборы. Мне думается, я достаточно повидал, чтобы сделать уверенный вывод, а именно, что механизм конституционного правления будет после несколько более продолжительного опыта отлично действовать среди смешанного индейского, белого и негритянского населения даже и в этом глухом уголке Бразильской империи. Кроме того, до отъезда я посетил несколько судебных заседаний в Эге и был очевидцем нового для меня зрелища: негр, белый, метис и индеец чинно сидели рядом на скамье присяжных.

Очень интересен вопрос о том, как ведут себя цветные расы в условиях свободной гражданской жизни. Бразильские государственные деятели, по-видимому, отказались от мысли, если когда-либо она владела ими, превратить эту тропическую империю в нацию белых с невольничьим трудящимся классом. На Амазонке всего труднее с индейцами. Вследствие непреклонности характера и ненависти к ограничениям цивилизованной жизни раса эта чрезвычайно неподатлива. Впрочем, некоторые индейцы, выучившись читать и писать и преодолев под влиянием какого-нибудь обстоятельства, действовавшего в первые годы жизни, нерасположение к жизни в городах, превращаются в очень хороших горожан. Я уже упоминал о священнике, являющем неплохой пример того, какое влияние может оказать воспитание с ранних лет. Не может быть никакого сомнения в том, что если с восприимчивыми амазонскими индейцами их белые сограждане будут хорошо обращаться и дадут им образование, индейцы не станут с такой поспешностью, какую проявляли до сих пор, покидать города и возвращаться к полудикой жизни при приближении цивилизации к их поселениям. Непреклонность характера, пусть, вероятно, врожденную, удается, как видно, иногда преодолеть. Главный кузнец в Эге сеньор Маседу, также индеец, был весьма благоразумным малым. Иногда он занимал второстепенные должности в местном управлении. Он частенько заходил ко мне домой поболтать и всегда добивался основательных сведений о вещах. Когда появилась комета Донати, он очень ею заинтересовался. Всего лучше мы видели комету с 3 по 10 октября (1858 г.), когда она появлялась с западной стороны горизонта сразу же после захода солнца; хвост ее тянулся широкой дугой к северу, являя великолепное зрелище. Маседу справлялся во всех, какие только имелись в городе, старых календарях, чтобы убедиться, была ли эта та же комета, что и в 1811 г., которую он, по его словам, хорошо помнил*. До того как широкие массы индейцев удастся цивилизовать, они, по всей вероятности, исчезнут как раса; но гораздо меньше трудностей с мамелуку, которые, даже если доля белой крови невелика, становятся иногда людьми предприимчивыми и разносторонними.

* (Комета Донати - одна из наиболее ярких комет XIX в. В 1858 г. комета Донати была видна невооруженным глазом в течение нескольких месяцев. Комета Донати движется вокруг солнца с периодом обращения в 1950 лет, а потому в 1811 г. не могла наблюдаться.)

Многие из эгских индейцев, в том числе вся домашняя прислуга, - дикари, доставленные с окрестных рек Япура, Иса и Солимоинса. Я встречал здесь представителей по меньшей мере 17 различных племен; большая часть была куплена в детстве у туземных вождей. На этот вид работорговли, хотя и запрещенный бразильскими законами, власти смотрят сквозь пальцы, потому что здесь нет иного способа раздобыть прислугу. Вырастая, индейцы становятся свободными, но никогда не обнаруживают ни малейшей склонности вернуться к первобытной дикой жизни. Впрочем, юноши обычно бегут на челны торговцев; с девушками же нередко скверно обращаются их хозяйки, ревнивые, вспыльчивые и дурно воспитанные бразильянки. Почти все распри, возникающие между жителями в Эге и в других поселениях, вызываются спорами об индейской прислуге. Тот, кто жил только в давно заселенных странах, где нанять прислугу очень легко, не может и вообразить себе, какие трудности и неприятности возникают в стране, где сословие слуг ни во что не ставит деньги и прислугу можно заполучить, лишь сманив ее у других хозяев.

Среди несчастных детей, когда они попадают в неволю в Эгу, наблюдается большая смертность. Интересно, что индейцы, проживающие на Япура и других притоках Амазонки, неизменно заболевают, спускаясь на Солимоинс, тогда как с жителями берегов главной реки происходит обратное: они неизменно подхватывают перемежающуюся лихорадку, когда впервые поднимаются по боковым рекам, но выздоравливают по возвращении домой. Из диких племен, населяющих область близ Эги, самые красивые - жури и пасе; впрочем, ныне они почти вымерли и от них осталось лишь несколько семейств на берегах уединенных протоков, соединяющихся с Тефе, и на боковых реках между Тефе и Жутай. Это миролюбивые, кроткие и трудолюбивые люди, занимающиеся земледелием и рыбной ловлей. К белым они относятся дружелюбно. У меня еще будет случай вновь поговорить о пасе - индейцах стройно сложенной и высокоразвитой расы, которых отличает большое прямоугольное пятно, вытатуированное в середине лица. Главная причина их массового вымирания заключается, по-видимому, в заболевании, которое всегда появляется среди них, когда деревню посетят люди из цивилизованных поселений, - это вяло протекающая лихорадка - дефлушу, как называют ее бразильцы, которая сопровождается симптомами простуды и завершается, вероятно, чахоткой. Известно, что во время вспышек эпидемии сами посетители вовсе не болели; простого контакта с цивилизованными людьми достаточно, чтобы каким-то таинственным путем вызвать болезнь. Для жури и пасе она обыкновенно смертельна; первый вопрос, с которым обращаются несчастные терпеливые индейцы к приближающемуся челну, звучит: "Вы везете дефлушу?"*.

* (Речь, по-видимому, идет действительно о туберкулезе, против которого у индейцев не выработался иммунитет, между тем как европейцы, являясь переносчиками болезни, сами могли и не болеть ею.)

Мой помощник Жозе в последний год нашей жизни в Эге resgatou "выкупил" (евфемизм*, употребляемый вместо "купил") у торговца с Япура двух индейских детей, мальчика и девочку. Мальчику было лет 12, и кожа у него была необыкновенно темного цвета, как у кафузу, потомка индейцев и негров. Полагали, что он из какого-то совершенно дикого и бездомного племени, вроде парарауате с Тапажоса, - по нескольку таких племен живет в каждой внутренней области Южной Америки. Сверкающие черные глаза на лице правильной овальной формы имели испуганное, недоверчивое выражение, как у дикого зверя; руки и ноги его были малы и изящны. Вскоре после приезда, когда оказалось, что никто из индейских мальчиков и девочек в домах наших соседей не понимает его языка, он помрачнел и замкнулся в себе: из него нельзя было вытянуть ни слова, но много недель спустя он неожиданно разразился законченными португальскими фразами. Он болел раздутием печени и селезенки - результат перемежающейся лихорадки - еще долгое время после того, как попал к нам в руки. Лечить его оказалось делом трудным из-за почти неискоренимой его привычки есть землю, обожженную глину, черную смолу, воск и тому подобные вещества. В верховьях Амазонки эту странную привычку имеют очень многие дети, и не только индейцы, но и негры и белые. Следовательно, она не является исключительной особенностью ни знаменитых отомаков с Ориноко, описанных Гумбольдтом, ни индейцев вообще и объясняется, по-видимому, какой-то патологической потребностью, вызываемой постной пищей из одной только рыбы, диких плодов да маниоковой крупы. Мы нарекли маленького дикаря Себастьяном. Служба этих индейских детей состоит в том, чтобы доставлять кувшины с водой с реки, собирать хворост в лесу, стряпать, помогать грести при поездках в монтарии и т. д. Себастьян нередко сопровождал меня по лесу, где помогал отыскивать подстреленных мной маленьких птичек, которые падали иногда в чаще среди беспорядочных груд упавших веток и сухих листьев. Он поразительно ловко ловил руками ящериц и карабкался на деревья. Самые гладкие стволы пальмовых деревьев не составляли для него никакой трудности: он подбирал несколько кусков крепких гибких лиан, связывал их в небольшое кольцо и, опираясь на него ногами и охватывая скользкий ствол, взбирался наверх рядом легких рывков. В первые недели было очень забавно видеть, с каким ликованием и гордостью он приносил мне пучки плодов, которые сорвал на почти недоступных деревьях. Себастьян избегал общества ребятишек своей расы и явно гордился тем, что служит у настоящего белого человека. Мы захватили его с собой вниз по реке в Пара, но но не выказал никакого волнения при виде столичных диковинок - пароходов, больших парусных кораблей и домов, лошадей и экипажей, пышных церковных обрядов и т. д. Здесь он проявил обычную для индейцев притупленность чувств и духовную ограниченность, а между тем он обладал очень острой восприимчивостью и быстро выучивался всякому механическому мастерству. Жозе,который незадолго до того, как я покинул страну, вернулся к своему прежнему ремеслу золотых дел мастера, сделал его своим учеником, и он быстро стал делать успехи: однажды, месяца через три после начала обучения, он явился ко мне с сияющим лицом и показал золотое кольцо собственного изготовления.

* (Евфемизм (греч.) - замена в речи слов, вызывающих неприятные представления, более изящными выражениями.)

Совершенно иначе сложилась судьба девочки, которую доставили через месяц-другой после Себастьяна со второй партией детей, сплошь больных перемежающейся лихорадкой. Ее привели к нам в дом сразу же, после того как привезли сюда, однажды ночью, худенькую и измученную, промокшую до нитки и дрожавшую в ознобе: стоял влажный сезон, и дождь лил потоками. Старая индианка, которая привела ее к двери, сказала коротко: "Ecuiencommenda" ("Вот ваш маленький заказ"), - и пошла прочь. В облике девочки было очень мало дикарского, и цветом кожи она была гораздо светлее, чем мальчик. Мы узнали, что она из племени миранья, представителей которого отличает прорезь в каждой ноздре: в этих прорезях они в торжественных случаях носят по большой бляхе, сделанной из речной перламутровой раковины. Мы отнеслись с величайшей заботой к нашей маленькой пациентке: за ней ходили лучшие в городе сиделки, ей делали ежедневно припарки, давали хинин и кормили самыми питательными блюдами; однако ничего не помогало - она быстро угасала; печень у нее распухла и на ощупь стала тверда, как камень. Было что-то необыкновенно приятное в ее манерах, совершенно непохожих на то, что я наблюдал до тех пор у индейцев. Она отнюдь не была угрюма и молчалива, а напротив, всегда улыбалась и болтала. Мы приглашали к ней одну старуху из того же самого племени, и та переводила нам слова девочки. Больная часто умоляла нас взять ее на реку купаться, просила фруктов или хотела, чтобы ей дали поиграть какими-нибудь предметами, которые она видела в комнате. Ее туземное имя было Ория. Последнюю неделю или две она не могла уже вставать с постели, которую мы устроили для нее в сухом углу комнаты; когда она хотела подняться, что бывало очень часто, то никому не позволяла помогать ей, кроме меня, которого называла кариуа (белым человеком) - единственным словом, какое она, по-видимому, знала на языке тупи. Невыразимо трогательно было слушать, как она, лежа, часами повторяла стихи, которым выучилась еще в родной деревне, декламируя с подругами; то были несколько изречений, повторявшиеся снова и снова с ритмическим ударением и касавшиеся предметов и происшествий, связанных с дикой жизнью ее племени. Мы успели окрестить девочку, прежде чем она умерла, и, когда произошло это прискорбное событие, я вопреки нежеланию эгской знати настоял на том, чтобы похоронили ее с теми же почестями, что и белого ребенка, т. е. как anjinho (ангелочка), по красивому римско-католическому обычаю этой страны. Труп одели в платье из нарядного коленкора, руки скрестили на груди над палмой* из цветов и надели венок из цветов на голову. Десятки беспомощных детей вроде нашей бедной Ории умирают в Эге или по пути, но обычно во время их болезни не проявляют ни малейшей заботы о них. Это пленники, взятые в беспощадных набегах одной части племени миранья на территории другой и проданные эгским торговцам. Миранья нападают на деревни врасплох и убивают мужчин и женщин или заставляют их бежать в чащу леса, так что у них не остается времени спасти детей. Не приходится, по-видимому, сомневаться в том, что миранья - людоеды, а потому покупка у них этих пленников, вероятно, спасает последних от худшей участи. Впрочем, спрос на детей в Эге служит непосредственной причиной предложения, побуждая не отличающихся щепетильностью вождей, которым достается весь барыш, предпринимать кровавые экспедиции.

* (Палма - украшение из цветов и листьев, укрепленных в виде метелочки на палке. Такие украшения обычно несут в руках дети в католических религиозных процессиях.)

Замечательно, как быстро дикари различных наций, у каждой из которых свой собственный, по всей видимости, резко отличный язык, выучивают язык тупи по прибытии в Эгу, где он служит общим наречием. Это можно объяснить, вероятно, главным образом тем, что грамматические формы во всех индейских языках одинаковы, хотя слова различны. Насколько мне удалось разобраться, всем этим языкам свойственна постановка предлога после имени существительного, так что он оказывается фактически "после-логом": "Он идет деревни из", "Пойди ним с плантацию на" и т. д. Понятий, которые нужно им выразить, совсем немного в их ограниченной жизненной и духовной сфере, а потому запас слов крайне мал; кроме того, у всех индейцев одинаковый образ мышления и одни и те же предметы для беседы - эти обстоятельства также способствуют той легкости, с какой они выучиваются другим индейским языкам. Группы одного и того же племени, живущие по одним и тем же боковым рекам, не понимают одна другую: так обстоит дело у миранья на Япура и у колинья на Журуа, а между тем по берегам главного русла Амазонки говорят почти на одинаковом тупи на протяжении 2500 миль. Чистота языка тупи поддерживается частыми сообщениями между туземцами от одного конца главной реки к другому. В сколь же полной и длительной изоляции должны были жить мелкие группы дикарей в других местах, чтобы наречия до такой степени обособились! Необыкновенная устойчивость индейской организации, как физической, так и духовной объясняется, вероятно, той изоляцией, в какой живет каждое маленькое племя, узким кругом жизни и мышления и - как необходимое следствие - браками между близкими родственниками на протяжении бесчисленных поколений. Индейцы мало плодовиты: очень редко встретишь индейскую семью даже с четырьмя детьми - а ведь мы видели, как сильно они подвержены болезням и смертности при переездах с места на место.

Я уже отмечал, как различно действует климат этой экваториальной области на индейцев и на негров. Всякого, кто сколько-нибудь долго жил среди индейцев Верхней Амазонки, поражает их врожденное нерасположение к жаре. Европейцы, безусловно, лучше выносят высокую температуру, чем коренные жители страны: я всегда убеждался, что переношу солнце или очень знойную погоду не хуже индейцев, хотя по природе своей не очень приспособлен к жаркому климату. Кожа у них всегда горяча на ощупь, и потеют они мало. Никого из живущих в Эге индейцев не удается убедить оставаться в селении (где жара ощущается сильнее, чем в лесу или на реке) в продолжение многих дней подряд. Они купаются по многу раз на день, но не ныряют в воду, а принимают "ванну сидя", как то делают в жарких странах собаки, чтобы охладить нижнюю половину тела. Женщины и дети, которые часто остаются дома, пока мужчины уходят на много дней ловить рыбу, обыкновенно находят какой-нибудь благовидный предлог, чтобы в знойные послеполуденные часы укрыться в лесной тени. В ясную, сухую погоду индейцы беспокойны и сердиты, но веселы в прохладные дни, когда дождь поливает их голые спины. Когда они страдают от лихорадки, только бдительным надзором можно добиться того, чтобы они не шли купаться в реке или не поедали в неумеренном количестве кислые плоды, несмотря на то что такая невоздержанность нередко приводит к смерти. Они очень подвержены заболеваниям печени, дизентерии и другим болезням жарких стран, и, когда надвигается какая-нибудь эпидемия, они заболевают быстрее и страдают сильнее, чем негры или даже белые. Насколько иначе обстоит дело с неграми, истинными детьми тропиков! В сознании моем постепенно все больше укрепляется впечатление, что краснокожие индейцы живут в этих жарких областях, как чужеземцы, пришельцы, и организм их не был искони приспособлен и не приспособился до сих пор вполне к местному климату.

Индейский элемент заметно проявляется в развлечениях жителей Эги. Во всех римско-католических праздниках, которые отмечаются с большим воодушевлением, незамысловатые индейские игры сочетаются с обрядами, введенными португальцами. Кроме того, коренные жители справляют свои собственные, более простые торжества. В этих случаях индейцы различных племен объединяются, потому что в общих чертах забавы были некогда одинаковы у всех племен. Индейское понятие праздника включает в себя костры, шествия, маскарад, подражание различным животным, беспорядочный барабанный бой и дуденье на свирелях, однообразную пляску, длящуюся часами без перерыва, и, что всего важнее, постепенное и полное опьянение. Однако индейцы придают этим действиям какое-то суеверное значение и полагают, что развлечения, присоединенные к римско-католическим праздникам потомками португальцев, также составляют существенную часть религиозных обрядов. Но в этом отношении необразованные белые и метисы осведомлены ничуть не лучше бедных ограниченных индейцев. Все смотрят на религиозный праздник, как на развлечение, в котором священник играет роль распорядителя или главного действующего лица.

У общительных, беспечных белых и мамелуку поводом для праздника служит чуть ли не всякое из ряда вон выходящее событие, независимо от дней святых, будь то похороны, крестины, свадьба, прибытие чужеземцев и т. п. Соблюдается и обычай поминок по покойнику. Через несколько дней после приезда меня разбудил посреди темной сырой ночи Кардозу, для того чтобы я пошел в гости к соседу, у которого только что умерла жена. Я увидал, что тело лежит на столе, в голове поставлено распятие и зажжены восковые свечи, а комната полна женщин и девушек, присевших на табуретках или на корточках. Мужчины сидели вокруг открытой двери, курили, пили кофе и рассказывали разные истории; понесший утрату муж изо всех сил старался занимать народ остальную часть ночи. Жители Эги рады, по-видимому, случаю превратить ночь в день: ночью прохладно, приятно и можно просидеть все время на открытом воздухе, как обычно, лишь в рубашке и штанах, не обливаясь потом.

Покровительница Эги - святая Тереза, и празднество в ее годовщину длится, подобно большинству остальных, десять дней. Начинается оно очень спокойно с вечерних литаний, распеваемых в церкви, куда приходит много народу, все вымытые и чисто одетые в коленкор и муслин; девушки закалывают жасмин и другие живые цветы в волосы, женщины не носят никаких головных уборов. Вечера проходят приятно; в церкви зажигают восковые свечи и освещают ее снаружи, устанавливая по всему фасаду множество маленьких масляных лампад - простых глиняных чашек или половинок толстой кожуры горького апельсина. Молящиеся очень внимательны, и ответы в литании божьей матери, которые поет хор из двухсот свежих женских голосов, радуют слух, разносясь над тихим селением. К концу празднества начинается веселье. Устроители праздника держат свои дома открытыми, и танцы, барабанный бой, бренчание гитар и необузданное пьянство мужчин и женщин, старых и молодых, длятся день, ночь и еще день почти без перерыва. Меня всегда поражало, как мало отличалось поведение народа на этих гуляньях, повторяющихся не раз в году, от того, что я видел на храмовых праздниках в захолустных деревушках в Англии. Старики наблюдают за весельем и ведут нескончаемые беседы за своими чашами; детям разрешают лечь спать попозже; сумрачные, замкнутые парни становятся болтливыми, жмут друг другу руки и хлопают один другого по спине, и вдруг выясняется, какие они закадычные друзья. Люди со сварливыми задатками становятся задиристыми, влюбчивые объясняются в любви. Индеец, обычно столь молчаливый, находит применение своему языку и излагает незначительнейшие подробности какого-нибудь пустячного спора, который он вел со своим хозяином много лет назад и о котором все давно позабыли; в точности так же, по-моему, ведут себя, будучи навеселе, невежественные рабочие в Англии. Наблюдая эти черты нравов, поневоле задумываешься над сходством человеческого характера повсюду, где люди стоят на почти одинаковой ступени развития культуры и жизненного уровня.

Индейцы активно участвуют в увеселениях накануне Иванова дня и еще в одном или двух праздниках, отмечаемых около этого времени года - в конце июня. В одних развлечениях преобладает португальский элемент, в других - индейский; следует, однако, иметь в виду, что маскарад, пение речитативом и т. п. искони свойственны обоим народам. Многие мужчины и юноши наряжаются, представляя различные фантастические фигуры животных или людей. Двое-трое одеваются великанами, прибегая к помощи высокого каркаса. Один играет роль Кайпора, своего рода лесного божества, похожего на Курупиру, о котором я уже упоминал. Вера в это существо является, по-видимому, общей для всех племен группы тупи. Судя по тому как наряжают его фигуру в Эге, это неуклюжее, уродливое чудовище с красной кожей и длинными косматыми рыжими волосами, свисающими до середины спины. Индейцы верят, что у него есть подземные кампу и охотничьи угодья в лесу, изобилующие пакой и оленем. Вообще он не является объектом поклонения, никто его не боится - разве что дети, и он считается просто чем-то вроде домового. Большинство ряженых представляет животных - быков, оленей, аистов магуари, ягуаров и т. д.; для этого служат легкие каркасы, которым придают форму изображаемых зверей и покрывают старой крашеной материей. Некоторые из тех имитаций, которые я видел, были великолепны. Один изобретательный малый придал холщовой тряпке форму тапира, забрался под нее и зашагал на четвереньках. Он соорудил гибкий, как у настоящего тапира, нос и так хорошо изображал пасущегося зверя перед входом в дома видных жителей, что, где бы он ни появился, его встречали взрывами хохота. Другой индеец разгуливал особняком, наряженный журавлем жабиру (крупная птица, которая стоя достигает 4 фута в вышину), и необыкновенно удачно подражал походке и повадкам птицы. В какой-то год один индейский паренек, к бесконечному удовольствию городской публики, копировал меня. Накануне он пришел ко мне одолжить старую блузу и соломенную шляпу. Я почувствовал себя обманутым, когда увидел его в ночь представления выряженным энтомологом, с сачком, ягдташем и подушечкой для накалывания. Для довершения сходства он одолжил где-то оправу от старых очков и теперь напялил ее на переносицу. На толпу мальчиков, одетых оленями, козами и т. п., время от времени совершал набег индеец в маске ягуара. Ряженые держались по большей части вместе, переходя от дома к дому; представлением руководил один старик-музыкант, который аккомпанируя себе на гитаре, пел своего рода речитативом.

Смещение португальских и индейских обычаев объясняется отчасти тем, что европейские иммигранты в этих местах - люди необразованные, которые не только не ввели европейскую цивилизацию, а сами почти опустились до уровня индейцев и усвоили некоторые их обычаи. Представления происходят вечером и занимают пять-шесть часов. На поросших травой улицах зажигаются костры, и лучшие семьи селения сидят у порогов жилищ, любуясь диким, хотя и добродушным весельем.

В течение большей части года в Эге мы питались черепахами. Большая пресноводная амазонская черепаха вырастает в верховьях реки до громадных размеров: взрослое животное имеет почти 3 фута в длину при 2 футах в ширину и оказывается нелегким грузом даже для самого сильного индейца. При каждом доме на заднем дворе есть маленький пруд, называемый куррáл (загон), предназначенный для содержания стада этих животных в голодный сезон - во влажные месяцы; те, кто имеет индейцев-работников, посылают их на месяц, когда вода стоит низко, за черепахами, те же, у кого индейцев нет, покупают черепах, впрочем, с трудом, так как продаются они редко. Цена на черепах, как и на все прочие предметы питания, резко возросла с появлением паровых судов. Когда я приехал сюда в 1850 г., черепаху средних размеров можно было довольно легко купить за 9 пенсов, но в 1859 г., в год моего отъезда, я с трудом доставал их по 8 и 9 шиллингов. Обилие черепах, или, вернее, легкость, с какой их можно найти и поймать, колеблется в зависимости от величины годичной убыли уровня воды. Когда уровень реки снижается меньше обычного, их мало, но при большом понижении их можно наловить в немалых количествах, так как вода в бухтах и мелких лесных лагунах стоит тогда очень низко. Мясо у черепахи очень нежное, вкусное и полезное, но быстро приедается; каждый, рано или поздно, кончает тем, что оказывается не в состоянии есть его. За два года черепаха до того мне опротивела, что я не мог выносить ее запаха, несмотря на то что никакой другой пищи у меня в то время не было, и я по-настоящему страдал от голода. Туземные женщины готовят черепашье мясо разными способами. Внутренности нарезают и стряпают из них восхитительный суп, называемый сарапател; варят его обыкновенно в вогнутом верхнем щите животного, как в котелке. Нежное мясо с грудной части фаршируется фариньей; очень вкусное блюдо - грудной щит, поджаренный на огне. Другое вкусное блюдо - куски, вырезанные из грудной части и сваренные в жире. Большие колбасы делают из толстостенного желудка, который набивают фаршированным мясом и варят. Из четвертей туши, сваренных в котелке с соусом тукупи, получается еще одно блюдо. Когда черепаха приестся во всех прочих видах, приятной переменой оказываются куски постной части, зажаренные на вертеле и смоченные одним только уксусом. Мелкая форма черепахи - тракажа, которая появляется в главной реке и кладет яйца на месяц раньше крупного вида, употребляется жителями реже, несмотря на то что мясо ее превосходно, - ее трудно сохранять живой: в неволе она выживает всего несколько дней, хотя помещают ее в те самые садки, где крупная черепаха отлично живет два-три года.

Тому, кто не может сам охотиться или ловить рыбу, в Эге приходится плохо, особенно если желудок не переносит черепахи. Рыба, в том числе многочисленные виды крупных и вкусных лососевых, водится в изобилии в ясный сезон, но каждая семья ловит ее только для себя и не имеет избытка на продажу. Индеец-рыболов продолжает промысел только до тех пор, пока ему не покажется, что улова хватит на несколько дней. Во влажный сезон существенной статьей питания является вакка-марина; ее ловят острогой, для чего требуется большое искусство, или крепкими сетями из того же очень тонкого шнурка, из какого плетут гамаки: сети расставляют поперек узких протоков. Очень немногие европейцы способны есть мясо этого животного. Хотя в окрестностях города сколько угодно крупного рогатого скота и круглый год имеется обильное пастбище, говядину можно достать только случайно, когда забьют какое-нибудь животное. Скот чаще всего гибнет от отравления сырым тукупи - соком из маниокового корня. Чашки с этим соком расставляются на земле под навесами, где женщины готовят фаринью; чаще всего это делают по небрежности, но иногда и намеренно, назло, когда бродячая скотина угрожает опустошением плантациям бедняков. Бродящий поблизости скот обыкновенно пьет сок, за чем неминуемо следует смерть. Хозяева режут скотину, у которой появляются признаки отравления, и продают в розницу в городе. Хотя все знают, что такое мясо отнюдь не полезно для здоровья, желание поесть говядины так неодолимо, что это мясо охотно покупают, по крайней мере жители, приехавшие из других провинций, где говядина служит главным предметом питания. Дичи всех видов в лесах около города мало, и только в июне и июле появляются в несметных количествахбольшие и красивые птицы - туканы Кювье (Rhamphastos cuvieri). Они прилетают хорошо откормившимися, и стреляют их в таком количестве, что затем в каждой семье ежедневно на протяжении многих недель употребляют в пищу тушеных и жареных туканов - удовольствие весьма своеобразное. На берегах Солимоинса в изобилии встречаются гокко, но, чтобы добыть пару-другую этих птиц, требуется затратить несколько дней на экспедицию за ними. Иногда удачливому охотнику случится убить тапира, мясо которого очень вкусно и питательно. Я до сих пор живо вспоминаю о том, с каким удовольствием питался однажды несколько дней свежим тапировым мясом, после того как целый месяц ограничивался скудной пищей из рыбы и фариньи и дошел до жалкого состояния физического и душевного изнеможения.

Иногда у нас в Эге бывал свежий хлеб, приготовленный из североамериканской муки, которую привозили из Пара и продавали по 9 пенсов за фунт. Как-то я целых два года не пробовал пшеничного хлеба и этим-то отчасти и объясняю то постепенное расстройство здоровья, от которого страдал на Верхней Амазонке. Маниоковая крупа - скверная и негодная замена хлеба: она лишена клейковины, и потому из нее нельзя сделать ни квашни, ни каравая, а приходится поджаривать твердыми зернами, чтобы сохранить сколько-нибудь долго. Из полупрожаренной муки делают лепешки, которые через несколько часов прокисают. Муку высшего сорта производят в Эге из сладкого маниока (Manihot aypi); делают ее обычно с примесью крахмала, добытого из корня, а потому она питательнее, чем обычный сорт, который на Амазонке приготовляют из мякоти, вымачивая ее в воде после удаления крахмала. Когда у нас не было ни хлеба, ни сухарей, я находил, что лучший местный их заменитель - тапиока, моченая в кофе. Без масла мы оставались редко, потому что каждый челн, возвращаясь из Пара, привозил нам один-два бочонка; в Пара же его завозят в значительном количестве из Ливерпуля. Чай мы получали тем же путем; он считается здесь большой роскошью и подается на свадьбах и крестинах; правда, прежде народ был вовсе незнаком с употреблением чая: его варили в кастрюле, смешав с крупным нерафинированным сахаром и размешивая ложкой. Иногда у нас бывало молоко, но только тогда, когда телилась корова: надаивали от каждой коровы очень немного, да и то лишь в продолжение нескольких недель, хотя благодаря хорошему пастбищу сами животные лоснились от жира.

Плод уики
Плод уики

Плоды обыкновенных тропических сортов по большей части бывали доступны. Я был весьма удивлен разнообразием диких форм и великолепным ароматом некоторых из них. Многие плоды совершенно отсутствуют в областях близ Атлантического океана и являются произведениями одной только этой чрезвычайно благодатной и малоизвестной внутренней области. Некоторые плоды разводятся туземцами на расчищенных участках. Самый лучший из них - жабутú-пуэ, или черепашья нога, покрытый кожурой плод, вероятно, из порядка аноновых. Размером он с обычное яблоко; кожура у созревшего плода сравнительно тонкая, и в ней вместе с семенами заключена сочная сладкая мякоть, очень пряная на вкус. За ним следует кума (Collophora sp.), оба вида которой внешне похожи, пожалуй, на мелкие круглые груши; однако кожура у них довольно жесткая и содержит клейкий млечный сок, а мягкая часть почти так же вкусна, как у жабути-пуэ. Дерево кума умеренной высоты и растет во множестве на возвышенных и сухих местах. Третий плод, памá, - костянка, похожая по цвету и внешнему виду на вишню, но продолговатой формы. Дерево его одно из самых высоких в лесу, и, по-моему, его никогда не используют для культурного разведения. Чтобы достать плоды, туземцам приходится карабкаться футов на 100 вверх и срезать отягощенные ветви. Я уже упоминал об умари и уиши; оба они в настоящее время культивируются. Толстая горькая мякоть, окружающая крупные косточки этих плодов, очень питательна, и ее едят, смешивая с фариньей. Еще один культивируемый плод - пурумá (Puruma cecropiaefolia, Martius), круглая сочная ягода, растущая крупными гроздьями и похожая по вкусу на виноград. Другая, более мелкая форма, называемая пурумá-и, растет в диком состоянии в лесу под Эгой и до сих пор не разводится. Самый своеобразный изо всех этих плодов - уики, имеющий продолговатую форму. При созревании толстая зеленая кожура раскрывается по естественной трещине вокруг середины плода и освобождает овальное семя размером с мелкую сливу, но ярко-малинового цвета. Яркий цвет принадлежит мякоти, образующей тонкий покров вокруг семени; если приправить этими семенами вареные бананы, мякоть сообщает блюду приятный вкус, розовый оттенок и консистенцию густого крема. Мúнгуа (каша) из бананов, сдобренная уики,- любимое блюдо в Эге. Плод этот, подобно большинству упомянутых выше, созревает в январе. Многие более мелкие плоды, например уажурý (вероятно, вид Achras) величиной с крыжовник, заключающий в себе сладкую студенистую мякоть вокруг двух больших и блестящих черных семян; кашипарú-арапá - продолговатая ярко-алая ягода; два вида бакурú - бакурú-сиýма и бакурú-курýа - кислые плоды, ярко-лимонного цвета в зрелом состоянии, а также огромное множество других - все это менее существенные продукты питания.

Знаменитая "персиковая пальма" (Guilielma speciosa), или пупýнья на языке тупи,- обыкновенное дерево в Эге. Название, по-моему, имеет в виду цвет, а не вкус: плод сухой и мучнистый, и вкусом его можно уподобить смеси каштанов и сыра. Его жадно поедают стервятники, драчливыми стаями слетающиеся к деревьям, когда он созревает. Собаки тоже едят его; я не припомню, видел ли, как его едят кошки, но они идут в лес, чтобы поесть тукума, другой пальмовый плод. Деревья пупунья, когда они растут купами у крытых пальмовым листом хижин, представляют собой великолепное украшение - они достигают во взрослом состоянии высоты в 50-60 футов и нередко стоят прямые, как колонны. Гроздь спелых плодов - нелегкая ноша и для сильного мужчины, а на каждом дереве растет по нескольку гроздей. В диком состоянии пупунья нигде на Амазонке не растет. Это одно из тех немногих растений (сюда относятся также три формы маниока и американский вид банана), которые разводят индейцы с незапамятных времен: они принесли их с собой при первоначальном своем переселении в Бразилию. Впрочем, продолжают разводить деревья только более развитые племена. Превосходство плодов пупуньи на Солимоинсе по сравнению с такими же плодами, растущими на Нижней Амазонке и в окрестностях Пара, поразительно. В Эге плоды обыкновенно величиной с хороший персик и в вареном состоянии мучнисты почти так же, как картофель; в Пара же они не больше грецкого ореха, а мякоть имеют волокнистую. Когда наступает сезон пупуньи, плоды ее составляют один из главных предметов питания в Эге, где их варят и едят с патокой или с солью. Дюжины этих бессемянных плодов достаточно, чтобы вполне насытить взрослого человека. Все уверены, что питательности в пупунье больше, чем в рыбе или вакка-марине.

Пальма пупунья
Пальма пупунья

Сезоны в области Верхней Амазонки несколько отличаются от сезонов нижнего течения реки и округа Пара; вообще, эти две области страны, как мы уже видели, значительно различаются. Год в Эге делится в соответствии с поднятиями и опусканиями реки, с чем совпадают влажные и сухие периоды. Все главные события в жизни обитателей регулируются этими повторяющимися из года в год явлениями. Самый большой в году подъем воды начинается в конце февраля и продолжается до середины июня; вода в реках и озерах, в сухие периоды заключенных в своих обычных ложах, постепенно прибывает и заливает все низменности. Она наступает постепенно, пядь за пядью, и дает себя чувствовать повсюду, даже в глубине лесов на возвышенностях, за мили от реки. Многочисленные лощины, прорезающие леса, в ясный сезон образуют сухие обширные овраги, а под давлением паводковых вод постепенно превращаются в широкие протоки, и под сенью деревьев можно плавать на маленьких лодках. В это время все бесчисленные стада черепах разных видов уходят из главной реки во внутренние водоемы; песчаные отмели скрываются под водой, и стаи голенастых птиц перелетают на север, в верховья текущих оттуда притоков, или на Ориноко: пока на Амазонке длится влажный период, над этими реками синеет безоблачное небо сухого сезона. Семейства рыбаков, занятые в течение четырех-пяти месяцев до этого тем, что бьют острогой и солят пираруку и стреляют черепах в больших озерах, возвращаются теперь в города и селения; их временные рыболовецкие поселения постепенно уходят под воду вместе с песчаными островками или пляжами, на которых они были устроены. Однако это вместе с тем сезон созревания бразильского ореха и какао, и многие уходят собирать урожай и проводят в отсутствии обычно весь март и апрель. Дожди в это время очень сильны, но они редко длятся сутки подряд, и в промежутках бывает много приятных солнечных дней. Впрочем, по большей части небо покрыто тучами и угрюмо, а иногда идет моросящий дождик.

Около первой недели июня разлив достигает высшей точки, которая колеблется от года к году в пределах около 15 футов. Эншенти (т. е. прилив, как называют его туземцы, уверенные, что это великое ежегодное движение воды того же характера, что морской прилив в устье Амазонки) подходит тогда к концу, и все начинают ждать вазáнти, т. е. отлива. Запасы, сделанные на голодный влажный сезон, к этому времени уже почти на исходе, рыбу раздобыть трудно, и многие из менее запасливых жителей вынуждены ограничиться диетой из плодов и фариньевой каши.

Ясный сезон начинается несколькими днями превосходной погоды - неистово знойное солнце с набегающими облаками. Праздные мужчины и женщины, утомленные скукой и стеснениями паводкового сезона, начинают поговаривать, возвращаясь с утреннего купания, о прекращении разлива: "As agoase stao paradas" ("Вода остановилась"). Грязные улицы за несколько дней высыхают; теперь с тенистой стороны домиков сидят группы молодых парней, которые делают стрелы или вяжут рыболовные сети из тукумовой бечевы; другие заняты тем, что чинят, конопатят и смолят свои челны, большие и малые. В самом деле, со всех сторон идет подготовка к долгожданному верáну, т. е. лету, и "переселению", как здесь говорят, рыбы и черепах, т. е. спуску их из недоступных лесных озер в главную реку. К середине июля песчаные отмели снова показываются над поверхностью воды, появляются стаи куличков и чаек,- последние возвещают о наступлении ясного сезона, как в Европе появление кукушки говорит о весне; птицы почти беспрерывно испускают жалобные крики, летая над мелкой водой у песчаных берегов. Большинство птиц с ярким оперением теперь кончает линять и проявляет все большую активность в лесу.

Спад воды продолжается до середины октября с перерывом во время очень сухой погоды в сентябре, когда происходит частичный подъем (называемый репикет) на несколько дюймов в связи с увеличивающимся поступлением воды из какого-то большого притока выше по реке. Степень опускания также значительно колеблется, но оно никогда не бывает так велико, чтобы нарушить судоходство на крупных судах. Чем спад больше, тем изобильнее сезон. Когда вода стоит низко, все процветает, мелкие бухты и озера густо кишат населением - рыбой и черепахами. Весь народ - мужчины, женщины и дети - покидают селения и проводят в свое удовольствие несколько недель великолепной погоды, бродя по необъятным холмистым песчаным просторам посредине Солимоинса, ловя рыбу, охотясь, собирая яйца черепах и ржанок. Жители неизменно молят небо о vasantegrande, т. е. большом отливе.

С середины октября до начала января стоит второй влажный сезон. В иные годы вода поднимается не выше чем футов на 15, в иные же гораздо больше: крупные песчаные острова оказываются под водой, прежде чем вылупятся из яиц черепахи. В один проведенный мной в Эге год это второе в году наводнение не дошло всего на 10 футов до самого высокого уровня воды, отмеченного краской на стволах деревьев на берегу реки.

Второй сухой сезон наступает в январе и продолжается весь февраль. Река опускается иногда всего на несколько футов, но однажды (в 1856 г.) я наблюдал, как она не дошла всего футов 5 до самого нижнего уровня в сентябре. Период этот называется летом умари - верáн-ду-умарú - по названию уже описанного плода, который созревает в этот сезон. Если спад велик, то это лучшее время для ловли черепах. В упомянутом выше году почти все жители, которые владели челнами и могли грести, вышли в феврале за черепахами и поймали около 2 тыс. за несколько дней. Черепахи, по-видимому, застряли на пути ко внутренним лесным озерам во внезапно пересохших руслах и оказались легкой добычей.

Таким образом, год в Эге делится на четыре сезона - два характеризуются ясной погодой и спадающей водой, а два - обратными явлениями. Кроме того, в мае есть кратковременный сезон очень холодной погоды - обстоятельство, самое неожиданное в этом во все остальное время равномерно знойном климате. Вызывается это явление непрерывным холодным ветром, дующим с юга через влажные леса, которые тянутся без перерыва от экватора до 18-й параллели в Боливии. К сожалению, в Эге у меня не было с собой термометра: единственный термометр, захваченный мной из Англии, я потерял в Пара. Температура падает так сильно, что в реке Тефе гибнут рыбы, и их во множестве выбрасывает на берега. Ветер не силен, но он приносит облачную погоду и продолжается от трех до пяти-шести дней каждый год. Жители все сильно страдают от холода, многие закутываются в самуютеплую одежду, какую только могут добыть (одеяла здесь неизвестны), и запирают дома, разведя огонь на древесном угле. Меня лично перемена температуры только приводила в восхищение, и мне не требовалось добавочной одежды. Но для моих занятий время это было непригодно, так как все птицы и насекомые прятались в укромные местечки и замирали там. Период, в течение которого дует ветер, называется tempodafriagem, т. е. сезоном холода. Явление это, я полагаю, объясняется тем обстоятельством, что в мае в южном умеренном поясе стоит зима и холодные потоки воздуха, направляясь оттуда на север к экватору, лишь немного подогреваются поп пути следования, ибо промежуточная область - громадная, частично затопляемая равнина - покрыта влажными лесами.


предыдущая главасодержаниеследующая глава






При копировании отдельных материалов проекта (в рамках допустимых законодательством РФ) активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:

'GeoMan.ru: Библиотека по географии'