GeoMan.ru: Библиотека по географии








предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава IV. Токантинс и Каметá


Подготовка к путешествию. - Залив Гуа-жара.- Роща веерных пальм.- Нижнее течение Токантинса. - Краткое описание реки.- Виста-Алегри. - Баиан - Пороги. - Поездка в лодке к водопадам Гуариба.- Жизнь туземцев на Токантинсе.- Вторая поездка в Каметá


Двадцать шестое августа 1848 г. Сегодня м-р Уоллес и я отправились в экспедицию, намеченную, как я уже говорил, совместно с м-ром Ливенсом, вверх по реке Токантинс, устье которой лежит миль за 45 по прямой линии к юго-востоку от Пара; впрочем, по извилинам речных протоков путь туда составляет 80 миль. Река эта, как отмечалось выше, имеет 1600 миль в длину и занимает третье место среди рек, составляющих водную систему Амазонки. Приготовления к путешествию потребовали немало- времени и немалых хлопот. Прежде всего мы наняли подходящее судно - двухмачтовую вижилúнгу - 27 футов длиной, с плоским носом и очень широкое, приспособленное для плавания по бурным водам: хотя путешествие наше было всего-навсего речной экскурсией, нам предстояло пересечь громадные, как море, водные пространства. Палубы лодка не имела, но в ней были устроены два прочных плетеных сводчатых навеса, крытых пальмовым листом. Затем нам предстояло снабдить судно запасом продовольствия на три месяца - мы полагали вначале, что столько времени должно было продлиться путешествие, - добыть необходимые паспорта и, наконец, нанять команду. Все эти дела взял на себя м-р Ливенс, приобретший большой опыт в этой стране. Он привел двух индейцев с рисовой крупорушки, а те уже убедили присоединиться остальных. Мы со своей стороны, взяли нашего повара Изидору и молодого индейского юношу, по имени Антониу, который привязался к нам, пока мы жили в Назарете. Руководить экспедицией было поручено Алешандру, одному из индейцев м-ра Ливенса. Это был смышленный и дружелюбно настроенный молодой тапуйо, опытный лодочник и неутомимый охотник. Несомненно, только благодаря его усердию мы сумели достигнуть цели нашего путешествия. Цивилизованный тапуйо и такой же свободный гражданин, как и его белые соседи, Алешандру был уроженцем местности близ главного города провинции. Говорил он только по-португальски. Это был худощавый человек, немного ниже среднего роста, с красивыми, правильными чертами лица; верхняя губа его, что совершенно необычно для индейца, была украшена усами. Три года спустя я встретил его в Пара в форме национального гвардейца, и он нередко приглашал меня потолковать о былых временах. Я ценил его как спокойного, рассудительного, мужественного молодого человека.

Мы пустились в путь вечером, потеряв несколько часов на напрасное ожидание одного из наших матросов. Вскоре стемнело, подул сильный ветер и по реке с большой скоростью устремилась приливная волна, быстро пронося нас мимо множества судов, стоявших на якоре в порту. Челн изрядно качало. После того как мы прошли 5 или 6 миль, начался отлив, и нам пришлось бросить якорь. Через некоторое время мы все втроем улеглись на циновку, разостланную на полу нашей каюты, и вскоре заснули.

Проснувшись на следующее утро на восходе солнца, мы обнаружили что прилив относит нас вверх по баии, т. е. по заливу Гуажара. Это широкий проток между материком и цепью островов, протянувшейся на некотором расстоянии за городом. В проток выносят свои воды три большие реки: Гуама, Акара и Можу, так что он образует нечто вроде второго эстуария в главном эстуарии Пара. Ширина его почти 4 мили. Левый берег, вдоль которого мы плыли теперь, был удивительно красив: обращенная к нам плотная стена пышного и разнообразного леса как будто покоилась на поверхности воды, совершенно скрывая от глаз землю. Лес словно служил рамой этому водному пейзажу: массивную основу ее составляли куполообразные, округленные формы двудольных деревьев, а богатую отделку - бесконечное разнообразие широколистных Heliconia и пальм, каждый вид которых отличался иным стволом, кроной и листьями. Утро было тихо и безоблачно, и косые лучи раннего солнца, падавшие прямо на стену леса перед нами, чудесно озаряли его. Единственным живым звуком, доносившимся до нас, был крик серакýры (Gallinula cayennensis), дикой курицы; в остальном было настолько тихо, что отчетливо слышались голоса лодочников из челнов, проходивших за милю или две от нас. Вскоре солнце стало палить немилосердно, но усилившийся морской ветерок умерял зной, который в противном случае оказался бы почти невыносимым. Около полудня мы достигли конца Гуажара и вошли в более узкий проток Можу. Вверх по этому протоку мы шли то на веслах, то под парусом между тех же непрерывных стен леса до утра 28-го.

29 августа. Можу, река немного поменьше Темзы, на расстоянии около 20 миль от своего устья соединяется коротким искусственным каналом с маленькой речкой Игарапе-Мирим, которая течет в противоположную сторону, к водной системе Токантинса. Суденышки вроде нашего предпочитают этот маршрут бурному переходу по главной реке, несмотря на значительно большее расстояние. Вчера мы прошли этот канал, а сегодня пробираемся по лабиринту узких протоков; берега их одеты тем же великолепным лесом, который, впрочем, приятно разнообразят дома плантаторов и поселенцев. Мы миновали много довольно крупных хозяйств и одну славную деревушку под названием Санта-Ана. Все эти протоки вымыты приливами, отлив же в противоположность тому, что происходит в коротком канале, движется к Токантинсу. Вода довольно теплая (24°), а буйная растительность вокруг словно дышит влагой. Впрочем, мне говорили, что местность здесь совершенно здоровая. Некоторые дома выстроены на деревянных сваях, забитых в топкий ил.

После полудня мы добрались до конца последнего протока Мурутипуку, который на протяжении нескольких миль течет между двумя непрерывными линиями веерных пальм, образующих своими прямыми стволами колоссальные частоколы. Мы обогнули мыс, и перед нами открылся вид на Токантинс. Об этом возвестил один из наших индейцев, стоявший дозорным на носу, воскликнув: "La esta о Parana-uassu!" ("Смотрите, большая река!"). То было величественное зрелище: темные воды на обширном просторе весело плясали под ветром, а противоположный берег - узкая синяя полоска - лежал на расстоянии нескольких миль.

Мы высадились на остров, покрытый пальмами, чтобы развести огонь и вскипятить котелок чаю. Я прошел немного в глубь острова и был восхищен открывшейся перспективой. Суша лежала ниже верхнего уровня ежедневных приливов, так что подлеска здесь не было и земля оставалась голой. Почти все деревья принадлежали к одному виду пальм - Mauritia flexuosa; лишь на опушках росли немногочисленные пальмы другого вида - не менее замечательные - убусý, Manicaria saccifera. У убусу вытянувшиеся вверх листья без вырезов длиной 25 футов и шириной 6 футов, все они размещаются вокруг верхушки ствола вышиной 4 фута, образуя фигуру, напоминающую колоссальный волан. У веерных пальм, покрывавших почти весь островок, были громадные гладкие цилиндрические стволы 3 футов в диаметре и около 100 футов в высоту. Кроны их состояли из огромных пучков веерообразных листьев, у которых одни только черешки имели от 7 до 10 футов в длину. Пожалуй, ничего в растительном мире не могло бы произвести большее впечатление, чем эта пальмовая роща. Подлеска, который мог бы заслонить далекую перспективу уходящих вверх колонн, здесь не было. Кроны, тесно прижатые одна к другой на громадной вышине, не пропускали лучей солнца, и лес, полный внизу мрачного уединения, где, казалось, отдавался эхом звук нашего голоса, уместнее всего было бы сравнить с каким-нибудь монументальным храмом. По земле были разбросаны плоды обеих пальм: плоды убусу соединены вместе по два - по три и имеют шероховатую коричневую скорлупу; плод Mauritia, напротив, ярко-красного цвета, а кожура его изборождена глубокими поперечными полосками, которые придают ему сходство со стеганым мячом для игры в крикет.

Около полуночи, пользуясь приливом и сильным ветром, мы пересекли реку наискосок и, пройдя 16 миль, прибыли на следующее утро в 8 часов в Камета. Это довольно значительный город, прелестно расположенный на небольшой возвышенности материка на левом берегу Токантинса. Я отложу рассказ об этом городе до конца главы. Здесь мы лишились еще одного матроса, который напился с какими-то старыми своими приятелями на берегу, и нам пришлось отправиться в трудную экспедицию вверх по реке только с двумя матросами, да и эти были весьма дурно настроены в связи с предстоящим плаванием.

Вид на реку из Камета великолепен. Город расположен, как уже упоминалось, на высоком берегу, который представляет в этой плоской местности весьма значительную возвышенность; широкий простор темно-зеленых вод усеян низменными, покрытыми пальмами островами, но вниз по реке вид совершенно открыт, и на горизонте, как в море, вода смыкается с небом. Берега размыты водой, которую гонит ветер, и образуют маленькие бухты и узкие заливы, окаймленные песчаными пляжами. Принц Адальберт Прусский, который переправлялся через устье Токантинса в 1846 г., сравнивает его с Гангом. В устье он имеет свыше 10 миль в ширину; напротив Камета ширина его 5 миль. М-р Бёрчелл, известный английский путешественник, спустился вниз по реке из горнопромышленных провинций внутренней Бразилии за несколько лет до нашего посещения. К сожалению, эта прекрасная река как средство сообщения бесполезна из-за многочисленных препятствий судоходству в виде водопадов и порогов, которые, как мы увидим далее, начинаются (при плавании вверх по реке) милях в 120 выше Камета.

30 августа. В сопровождении сеньора Лароки, очень неглупого португальского купца, прибыли в поместье Виста-Алегри, расположенное в 15 милях выше Камета. Здесь жил сеньор Антониу Феррейра Гомис; поместье могло служить недурным образчиком хозяйства бразильского плантатора в этой части страны. Строения занимали большое пространство, жилой дом стоял поодаль от хозяйственных помещений, но и тот и другие были построены на низменной, затопляемой почве; сообщение между ними поддерживалось по длинному деревянному мосту. От конторы и помещений для гостей в реку выдвигалась деревянная пристань. Все постройки поднимались на сваях над верхней отметкой воды. Тут была примитивная мельница для растирания сахарного тростника, приводимая в движение волами, но из получавшегося сока производился только один продукт - кашáса, т. е. ром. Позади построек находился маленький клочок земли, расчищенной от леса и засаженной плодовыми деревьями - апельсином, лимоном, женипáпой, гуйявой и другими; кроме того, широкая тропа через заброшенную плантацию кофе и какао вела к нескольким большим сараям, где приготовляли фаринью - маниоковую крупу. Плантации маниока всегда разбросаны по лесу, иные находятся даже на островах посреди реки. Так как земля плодородна и незнакома с плугом, как, впрочем, и почти со всеми остальными земледельческими орудиями, одну и ту же землю никогда не засаживают три года подряд, но каждый год расчищают новый кусок леса, а старый расчищенный участок вновь превращается в джунгли.

Мы провели здесь два дня, ночуя на берегу в помещении, предназначенном для приезжих. Как то принято в бразильских домах людей среднего класса, нас не представили женской половине семьи, и женщин мы видели только на расстоянии. В лесу и в зарослях вокруг поселка мы весьма успешно пополнили свои коллекции птицами и насекомыми, не встречающимися в Пара. Здесь я впервые увидел лазоревую котингу (Ampelis cotinga). Она сидела на самой верхушке одного очень высокого дерева и подстрелить ее из обыкновенного охотничьего ружья было невозможно. Прекрасный голубой цвет ее оперения был ясно виден издали. Это глупая и спокойная птица. Чаще встречался другой вид - сигана, или цыганка (Opisthocomus cristatus), птица, принадлежащая к тому же отряду (Gallinacea), что и наша домашняя курица. Величиною она с фазана, оперение у нее темно-коричневое вперемежку с красноватым, а голова украшена гребешком из длинных перьев. Птица эта замечательна во многих отношениях. Задний палец у нее расположен не выше остальных, как то обычно бывает в отряде куриных, а лежит в одной с ними плоскости, таким образом, форма ноги приспособляется к чисто древесному образу жизни птицы, позволяя ей крепко хвататься за ветви деревьев. Эта отличительная черта всех тех птиц экваториального пояса Америки, которые представляют здесь кур и фазанов Старого света, служит еще одним доказательством приспособления животных к условиям лесной зоны. Сигана водится большими стаями на низких деревьях и кустарниках по берегам рек и лагун и питается дикими плодами, особенно кислой гуйявой (Pstdium sp.). Туземцы говорят, что она поедает плоды древовидного аронника (Caladtum arborescens), который растет густыми массивами вокруг болотистых отмелей на лагунах. Птицы издают неприятный, резкий свист; если их спугнуть, они поднимают шум: потревоженные проплывающей лодкой, птицы тяжело перелетают с дерева на дерево, и каждая при этом присвистывает. У них, как и у других представителей того же отряда, существует полигамия. Однако их ни при каких обстоятельствах не увидишь на земле, и они нигде не одомашниваются. Мясо их имеет неприятный запах мускуса и сырых шкур - запах, называемый бразильцами катúнга, - и потому несъедобно. Если они и для хищных зверей столь же непривлекательны, как для человека, то это, пожалуй, объясняет, почему они встречаются по всей стране в огромных количествах.


Здесь мы лишились еще одного из наших матросов, и вот в самом начале путешествия перед нами встала перспектива вынужденного возвращения из-за полного отсутствия людей для управления лодкой. Сеньор Гомис, которому мы вручили рекомендательные письма от сеньора Жуана-Аугусту Коррейа, высокопоставленного бразильца из Пара, сделал все что мог, чтобы убедить своих соседей-лодочников договориться с нами, но попытки его оказались напрасными. Люди в этих местах, видимо, не желают снисходить до работы по найму. Все они от природы ленивы, и, кроме того, у всех есть свое собственное небольшое дело или плантация, а это дает им возможность самостоятельно добывать средства к существованию. Нанять человека здесь трудно при любых обстоятельствах, но особенно трудно это было нам, иностранцам: невежественные люди, разумеется, боялись, что у нас заведены чуждые им обычаи. В конце концов наш хозяин одолжил двух своих невольников, чтобы они помогли нам на следующем участке пути, а именно: до селения Баиан, где, как мы твердо надеялись, нашей крайней нужде должен был помочь военный комендант округа.

2 сентября. Расстояние от Виста-Алегри до Баиана около 25 миль. Ветер мало помогал нам, и потому людям нашим пришлось грести большую часть пути. Весла, употребляемые в челнах вроде нашего, делаются из длинного шеста, к концу которого привязывается деревянистыми лианами прочная лопасть. Матросы помещаются на приподнятой палубе, которая устраивается из нескольких неструганых досок, укладываемых на сводчатый настил в передней части судна, и гребут спиной к корме. Мы выехали в 6 часов утра и к восходу добрались до места, где западный проток реки, по которому мы шли после Камета, соединяется с более широким средним протоком, образуя вместе с ним обширное водное пространство. Острова здесь составляли, по-видимому, две довольно правильные цепи, делящие большую реку на три протока. Поскольку продвижение шло медленно, мы пересели в монтарию и время от времени выходили на берег у домов, которые во множестве встречались по берегам реки, а также на крупных островах. В низменных местах дома выглядели какими-то неоконченными - простые срубы, поставленные высоко на деревянных сваях и крытые листьями пальмы убусу. При сооружении домов широко используется другая пальма, а именно асаи (Euterpe oleracea). Наружная часть ствола этого вида тверда и плотна, как рог; она раскалывается на узкие доски, и из них-то главным образом строят стены и пол. Живущие здесь иностранцы рассказывали нам, что западный проток почти пересыхает в середине ясного сезона, но в разлив - в апреле и мае - река поднимается до уровня полов в домах. Дно в реке повсюду песчаное, и местность здесь совершенно здоровая. Люди все казались счастливыми и довольными, но многие безошибочные признаки говорили о праздности и бедности. Они, видимо, нисколько не беспокоятся о том, что островные жилища их затопляются разливом. Люди эти кажутся чуть ли не земноводными: они чувствуют себя, как дома, и на воде и на суше. Действительно, нельзя было без тревоги смотреть, как мужчины, женщины и дети в утлых челноках, настолько заваленных всяческими пожитками, что борта их до краев погружены в воду, переправляются через широкие плесы реки. Большинство из них имеет дома не только на островах, но и на берегу реки; здесь же, в прохладных пальмовых болотах, или, как их называют, игапо, живут лишь в жаркий и сухой сезон. Питаются они по преимуществу рыбой, моллюсками (среди которых были крупные Ampullaria - мясо одной из них я попробовал, и оно оказалось весьма жестким), неизменной фариньей и лесными плодами.

Среди последних главное место занимают плоды пальмовых деревьев. Всего употребительнее плод асаи, впрочем, не только здесь, но и в других областях страны. Плод этот, правильной округлой формы и размером приблизительно с вишню, содержит лишь немного мякоти, заключенной между кожурой и твердым зернышком. Из нее приготовляется (с добавлением воды) густой фиолетовый напиток, который красит губы, как черная смородина. Распространенным предметом питания является также плод миритú, хотя мякоть у него кислая и неприятная, по крайней мере на европейский вкус. Его варят, а затем едят с фариньей. Тукумá (Astrocaryum tucuma) и мукужá (Acrocomia lastospatha) на островах не растут. В плодах их содержится желтоватая волокнистая мякоть, которую туземцы приготовляют таким же способом, как мирити. Плоды заключают в себе столько жирового вещества, что их с жадностью пожирают грифы и собаки.

Пальма асаи (Euterpe oleracea)
Пальма асаи (Euterpe oleracea)

Рано утром 3 сентября мы добрались до правого - восточного - берега, который здесь достигает высоты от 40 до 60 футов. Дома тут были построены более основательно, нежели те, что мы встречали до сих пор. Нам удалось купить маленькую черепаху - большинство жителей имело по нескольку этих животных и держали их в небольших загородках из кольев. Жители, как и повсюду, были мамелуку. Они были очень вежливы, однако мы не смогли приобрести у них большого количества свежей пищи. Я полагаю, это объяснялось тем, что у них не было никаких излишков сверх необходимого для удовлетворения собственных потребностей. В этих районах, где животную пищу люди добывают только рыболовством, есть такой период в году, когда они страдают от голода, а потому здесь склонны высоко ценить и небольшой запас, если он имеется. На вопрос, не продадут ли они за наличные деньги кур, черепах или яйца, жители обыкновенно отвечают отрицательно. "Nao ha, sinto que nao posso Ihe ser bom", - или, - "Nao ha, meu coracao" ("У нас ничего нет; очень сожалею, что не могу вам помочь",- или,- "Ничего нет, сердце мое").

С 3 по 7 сентября. В половине девятого утра мы достигли Банана, который расположен на очень высоком берегу и насчитывает около 400 жителей. Нам пришлось взбираться к селению по лестнице, выстроенной в стене обрыва; добравшись до верху, мы заняли комнату, приготовленную для нас по распоряжению сеньора Сейшаса. Сам он находился в своем ситиу и должен, был прибыть только на следующий день. Мы теперь всецело зависели от него, так как рассчитывали получить у него людей, без которых не могли продолжать путешествие, и нам ничего другого не оставалось, как только ожидать, пока он освободится. Местоположение селения и характер окрестных лесов говорили о том, что мы можем встретить здесь новых птиц и насекомых, поэтому у нас не было причин сетовать на задержку: мы вытащили из челна инструменты и коробки и приступили к делу.

Нас немало забавляла безмятежная, праздная жизнь населения. Впоследствии у меня было достаточно времени, чтобы привыкнуть к жизни в тропических селениях. В этих деревушках жизнь течет привольно, размеренно, pro bono publico [для общего блага], и европейцу нужно некоторое время, чтобы свыкнуться с ней. Не успели мы устроиться в наших комнатах, как явилась кучка молодых бездельников поглазеть и поболтать, и нам пришлось отвечать на всевозможные вопросы. Двери и окна в домах отворены на улицу, и люди входят в любую дверь, когда им заблагорассудится; существуют, однако, и менее доступные помещения, где живет женская половина семейств. В фамильярности здешних жителей нет ничего намеренно оскорбительного, она проистекает только из стремления к вежливости и общительности. Молодой мамелуку по имени Суарис, эскриван, т. е. гражданский чиновник, привел меня к себе в дом, чтобы показать свою библиотеку. Я был немало удивлен, увидев избитый набор латинских классиков: Виргилия, Теренция, Ливия, послания Цицерона. В этот начальный период моего пребывания в стране я еще недостаточно был знаком с португальским языком, чтобы свободно объясняться с сеньором Суарисом и выяснить, зачем ему эти книги; классическая библиотека на берегах Токантинса, в крытой пальмовым листом хижине с земляным полом, представляла собой зрелище довольно неожиданное.

Из деревни открывался великолепный вид: на противоположном берегу Токантинса, за далекими островами, покрытыми зеленым лесом, тянулась полоска серого леса. Теперь мы уже находились довольно далеко за пределами низменной аллювиальной области собственно Амазонки, и климат тут был, очевидно, гораздо суше, чем около Пара. Дождя не было уже много недель, и горизонт был окутан дымкой, настолько плотной, что солнце перед заходом напоминало кроваво-красный шар. В Пара этого никогда не бывает: звезды и солнце видны одинаково ясно и четко и на горизонте, над верхушками далеких деревьев, и в зените. Эта чудесная прозрачность воздуха происходит, несомненно, от равномерного распределения в нем невидимых паров. Я запомню навсегда великолепное зрелище, которое открылось однажды передо мной на заре во время плавания по реке Пара. Наша большая шхуна неслась под свежим, поднимавшим на воде пену ветром, когда забрезжил рассвет. Воздух был до того чист, что нижний край диска полной луны сохранял всю резкость очертаний, пока не коснулся горизонта на западе. Между тем на востоке вставало солнце. Два громадных шара были видны одновременно, и переход от лунной ночи ко дню был настолько неуловим, что казалось, будто всего-навсего рассеивается пасмурная погода. Леса вокруг Банана выросли заново - земля здесь некогда возделывалась. Среди зарослей встречалось много кофейных и капоковых деревьев*. По высокому, неровному берегу протянулась на несколько миль прелестная лесная тропинка - она шла от дома к дому вдоль края обрыва. Я заходил в некоторые дома и беседовал с жителями. Все они были бедные люди. Мужчины отсутствовали: они ловили рыбу, иные очень далеко, на расстоянии многих дней пути; женщины разводят маниок, приготовляют фаринью, прядут хлопок и ткут, выделывают мыло из жженой шелухи какао и масла андиробы и выполняют другие домашние работы. Я спросил, почему они допускают плантации до одичания. Они ответили, что бесполезно и пытаться разводить здесь что бы то ни было: муравьи сауба пожирают молодые кофейные деревья, а всякий, кто пытается бороться с этими разорителями, неизменно терпит поражение. Местность по берегам реки плотно заселена, по-видимому, на протяжении многих миль. Население почти целиком состояло из смуглых мамелуку. Я видел также довольно много мулатов, но очень мало негров и индейцев, и никого нельзя было причислить к чистокровным белым.

* (Капоковые деревья - южноамериканские роды Bombax и Ceiba из семейства баобабов. В плодах капоковых деревьев имеется много волосков, которыми выстланы стенки коробочки плода. Из этих волосков, известных под названием капок, изготовляют волокнистый материал, однако из-за ломкости волосков они не годятся для изготовления пряжи. Лучшие сорта капока, доставляемые некоторыми видами Ceiba, служат предметом вывоза в Европу.)

Прибыл сеньор Сейшас; он обошелся с нами чрезвычайно любезно. Он сразу же дал нам двух людей, зарезал в нашу честь вола и вообще выказывал нам большое уважение. Впрочем, семейству своему он нас не представил. Как-то мне удалось мельком увидать его жену, маленькую хорошенькую мамелуку, когда она перебегала задний двор с молодой девушкой, кажется дочерью. Обе носили длинные халаты из яркого ситца и держали во рту длинные деревянные курительные трубки. Комната, в которой мы спали и работали, служила прежде кладовой для какао, и по ночам мне часами не давали спать крысы и тараканы, которыми изобилуют подобные места. Последние во множестве бегали по стенам, и то и дело один из них с шумом падал мне прямо в лицо, а если я пробовал сбросить его, забирался ко мне под рубашку. Что касается крыс, то они всю ночь напролет гонялись друг за другом по полу, вверх и вниз по деревьям и по стропилам открытой крыши.

7 сентября. Мы выехали из Баиана ранним утром. Один из наших новых матросов был добродушный и услужливый молодой мулат по имени Жозе; второй был угрюмый индеец по имени Мануэл, вынужденный, видимо, поступить к нам на службу против своей воли. На прощанье сенор Сейшас послал нам в лодку немного свежей провизии. В нескольких милях выше Баиана проток сильно обмелел; мы несколько раз садились на мель, и матросам приходилось вылезать из лодки и толкать ее. Алешандру подстрелил здесь из лука несколько неплохих рыб. Я впервые увидел, как ловят таким образом рыбу. Стрела состоит из тростника с острым стальным наконечником, вставленным в отверстие на конце и привязанным тонкой бечевкой из волокон ананасовых листьев. Подстрелить рыбу таким образом можно лишь в самой прозрачной воде; искусство состоит в том, чтобы, прицеливаясь, правильно учесть преломление света.

На следующий день перед восходом солнца поднялся попутный ветер, матросы проснулись и поставили паруса. Весь день мы скользили по протокам между островами с длинными белыми песчаными пляжами, на которых время от времени пробегали водяные и голенастые птицы. Лес был низменный, сухой и неприятный на вид. Здесь росло несколько пальм, каких мы прежде не встречали. Над низким кустарником около воды во множестве летали прелестные красноголовые танагры (Tanagra gularis), чирикавшие, как воробьи. Около половины пятого пополудни мы остановились у выхода из залива или протока, неподалеку от обширного песчаного пляжа. Ветер намел из песка гребни и холмики, и по более влажным местам бегали большие стаи куличков. Мы с Алешандру долго бродили по холмистой равнине, которая показалась нам желанной переменой после однообразного лесного пейзажа, так долго окружавшего нас в пути. Алешандру показал мне на песке следы громадного ягуара. Мы нашли здесь также - впервые - черепашье гнездо и извлекли из него 120 яиц, которые лежали на глубине около 2 футов от поверхности: черепаха-мать сперва вырыла нору, а затем прикрыла ее песком. Нору удается обнаружить, идя по черепашьим следам от воды. Здесь я в первый раз увидел аллигатора: его голова и передняя часть тела показались над водой как раз после того, как я выкупался близ этого места. Ночь была тихая и безоблачная, и перед сном мы несколько часов удили рыбу при лунном свете. 10-го мы достигли поселка Патус, состоящего из какой-нибудь дюжины домов и выстроенного на высоком и каменистом восточном берегу. Порода представляет собой тот же узловатый конгломерат, который столь часто встречается на всем протяжении от морского побережья и до мест за 600 миль вверх по Амазонке. Здесь м-р Ливенс сделал последнюю попытку нанять людей до Арагуаи, но она оказалась тщетной: никого не удалось убедить за какую бы то ни было плату согласиться на такую экспедицию. Сведения о наличии кедра были весьма неопределенны. Все говорили, что дерево это где-то растет в изобилии, но никто не мог точно указать место. Я полагаю, что кедр, как и другие лесные деревья, рассеян, а не растет где-нибудь сплошными массивами. То обстоятельство, что дерево это чаще других замечают среди плавучего леса в течении Амазонки, объясняется тем, что древесина его много легче, чем у большинства прочих деревьев. Когда течение вымывает берега, в реку падают деревья всех видов, но более тяжелые, которые всего многочисленнее, тонут, и только более легкие, например кедр, плывут вниз, к морю.

М-ру Ливенсу сказали, что деревья кедра растут у Трокара, на противоположном берегу реки, около красивых округленных холмов, покрытых лесом, который виден из Патуса, и мы направились туда. Мы нашли там несколько семейств, разбивших лагерь в чудесном месте. Берег постепенно спускался к воде, и несколько раскидистых деревьев покрывали его своей тенью. Подлеска здесь не было. Между стволов деревьев висело много гамаков, повсюду были разбросаны предметы домашнего обихода. Сейчас в лагере оставались женщины, старые и молодые (из последних некоторые были очень миловидны), с кучей детей; кругом бегали домашние животные. Все эти простые, дружелюбно настроенные люди были метисами; они объяснили нам, что являются жителями Камета и приехали сюда, за 80 миль, на летние месяцы. Оправдать свой выезд они могли только тем, что "в городе летом такая жара, а они все до того любят свежую рыбку". Так эти простые люди, не задумываясь, бросают дом и дела, чтобы отправиться на три месяца на пикник. Проводить ежегодно несколько месяцев ясного сезона в более диких местах страны вошло в обычай у этого класса населения по всей провинции. Они берут с собой всю фаринью, какую только им удается наскрести, и это единственный предмет питания, которым они обычно запасаются. Мужчины добывают ежедневное пропитание охотой и рыболовством, иногда собирают немного каучука, сарсапарили или копайского бальзама, чтобы продать купцам по возвращении; женщины помогают грести в челнах, стряпают, а иногда ловят рыбу на удочку. Погода все время стоит чудесная, и дни и недели бегут счастливо.

Один человек вызвался пойти с нами в лес и показать несколько деревьев кедра. Мы прошли милю или две по колючим зарослям и, наконец, подошли к берегам ручья Трокара, который течет по каменистому руслу, а милей выше устья падает вниз со скалистого уступа, образуя прелестный водопад. По соседству мы нашли несколько экземпляров своеобразного наземного моллюска - крупной плоской улитки с лабиринтовидным устьем (Anastoma). Впоследствии мы узнали, что это был вид, открытый за несколько лет до того ботаником д-ром Гарднером в верховьях Токантинса.

Здесь мы в первый раз увидели великолепного гиацинтового ара (Macrocercus hyacinthinus - по латыни, арарýна - у туземцев), один из самых красивых и редких видов семейства попугаев. Встречается он только во внутренней Бразилии, от 16° ю. ш. до южной границы долины Амазонки. Он имеет 3 фута в длину от клюва до конца хвоста и весь окрашен в мягкий гиацинтово-голубой цвет, за исключением колец вокруг глаз, где обнажена белая кожа. Птицы эти летают парами; питаются они твердыми орехами с нескольких пальм, особенно мукужа (Acrocomia lasiospatha). Орехи, которые до того тверды, что их трудно разбить даже тяжелым молотком, ара своим мощным клювом превращают в мягкую кашицу.

М-р Ливенс был до глубины души возмущен жителями Патуса. Снизу пришли два человека с намерением, как я полагал, наняться к нам, но затем отказались. Местный начальник, не то полицейский, не то комендант, был, видимо, весьма скользкий субъект и, по-моему, отговаривал людей от службы у нас, хотя всячески делал вид, будто помогает нам. Эти отдаленные селения служат приютом многим ленивым и недостойным людям. В то время было нечто вроде праздника, и народ напивался допьяна каширú, хмельным напитком, изобретенным индейцами. Для его приготовления маниоковые лепешки вымачиваются в воде, пока не начнется брожение; вкус у напитка такой же, как у свежего пива.

Не имея возможности добыть людей, м-р Ливенс отказался от замысла подняться по реке до Арагуаи. Он согласился, однако, по нашей просьбе подняться к водопадам у Арройоса. Поэтому мы выехали из Патуса с целью, более определенной, нежели та, что стояла перед нами до сих пор. Река по мере нашего продвижения становилась все живописнее. Вода стояла очень низко, теперь она была на уровне сухого сезона; острова были мельче тех, что расположены ниже по течению, некоторые - возвышенные и скалистые. В реку выдавались крутые, поросшие лесом утесы; берега сплошь опоясывались пляжами ослепительно белого песка. С одной стороны реки лежала обширная, поросшая травой равнина, или кампу, на которой были разбросаны отдельные рощицы деревьев. 14-го и 15-го мы несколько раз задерживались, чтобы побродить по берегу. Самую дальнюю экскурсию мы совершили к большой мелкой лагуне, заросшей водяными растениями - она находилась на расстоянии около 2 миль пути через кампу. В селении под названием Жукерапуа мы наняли лоцмана до Арройоса и не прошли и нескольких миль вверх от его дома, как были остановлены порогами, перебраться через которые в нашей большой лодке оказалось невозможным.

16 сентября. В 6 часов утра мы пересели в большую монтарию, которую одолжил нам на эту часть путешествия сеньор Сейшас; вижилингу мы оставили на якоре у скалистого островка Санта-Ана ожидать нашего возвращения. Смотреть за ней остался Изидору, кроме того, нам, к сожалению, пришлось присоединить к нему мулата Жозе, который занемог после отъезда из Баиана. С нами отправились дальше только Алешандру, Мануэл и лоцман, крепкий тапуйо по имени Жуакин, и такой команды едва хватало, чтобы грести против сильного течения.

В 10 часов утра мы достигли первых порогов, которые носят название Тапаиунакуара. Река, имевшая здесь около мили в ширину, была загромождена скалами - ее от одного берега до другого перерезал разбитый кряж. Между этими беспорядочными нагромождениями камней течение было необыкновенна сильное и образовывало многочисленные вихри и водовороты. Нам то и дело приходилось выбираться из лодки и переходить с камня на камень, в то время как команда перетаскивала челн через препятствия. За Тапаиунакуарой река снова стала широкой и глубокой; пейзаж тут был удивительно красив. Вода прозрачная, синевато-зеленого цвета. По обеим сторонам реки протянулись цепи покрытых лесом холмов, а среди водной глади покоились живописные островки, на которых изумительные зеленые леса, опоясанные пальмами, составляли прелестный передний план перспективы мрачных холмов, постепенно становившихся серыми и терявшихся вдали. Жуакин то и дело показывал нам на берегу рощи бразильского орехового дерева (Bertholletia excelsa). Здесь один из главных районов сбора этого ореха. Дерево - одно из самых высоких в лесу, оно поднимается гораздо выше прочих своих собратьев; ветви его были усеяны этими лесными плодами, большими и круглыми, как пушечное ядро. Течение местами было очень сильное, так что на большей части пути наши матросы предпочитали продвигаться около берега, толкая лодку длинными шестами.

Мы добрались до Арройоса около 4 часов пополудни, после десяти часов утомительной гребли. Поселок состоит всего из нескольких домов, выстроенных на возвышенном берегу, и служит станцией, где останавливаются на отдых лодочники из горнопромышленных областей внутренней Бразилии перед переправой через страшные водопады и пороги Гуарибас, расположенные двумя милями выше, или же на обратном пути. Мы пообедали на берегу, а вечером снова сели в лодку, чтобы съездить к водопадам. Мы с восхищением следили, как успешно боролись наши мужественные матросы со страшным течением. Русло реки, имеющее здесь около мили в ширину, усеяно глыбами разных размеров, которые разбросаны самым хаотическим образом; между ними устремляются потоки воды. Досконально зная эти места и искусно правя маленьким челноком, можно подойти в нем к водопадам по менее опасным протокам. Главный водопад имеет в ширину около четверти мили; мы взобрались на возвышенность над водопадом, откуда он был очень хорошо виден. Масса воды устремляется со страшной силой вниз по крутому склону и с оглушающим ревом вскипает на валунах, преграждающих ей путь. Вся эта дикая картина производила сильное впечатление. Насколько хватал глаз, тянулись одна за другой цепи лесистых холмов - многие мили красивой пустыни, населенной лишь немногочисленными племенами диких индейцев. Рев водопада звучал вполне уместной музыкой в этой пустынной глуши.

17 сентября. Рано утром мы пустились в путь вниз по реке. Арройос расположен около 4°10' ю. ш. и отстоит почти на 130 миль от устья Токантинса. 15 милями выше Гуарибаса находится другой такой же водопад во всю ширину реки под названием Табокас. Нам говорили, что на пути от Арройоса к устью Арагуаи имеется всего 15 подобных мест, представляющих помеху для судоходства. Худшим из них считается Инферну; Гуарибас же по дурной славе стоит вслед за ним на втором месте. Здесь гибнет множество лодок и людей, несчастные случаи в большинстве своем происходят от того, что течение швыряет суда на громадную кубической формы глыбу камня, называемую Гуарибинья; во время нашей экскурсии к водопадам в маленьком челноке мы без малейшего труда обогнули этот утес примерно четвертью мили ниже главного водопада. Дело происходило, однако, в сухой сезон; во время полной воды течение там бушует со страшной силой. Вниз по реке мы плыли очень быстро, и нам показалось чрезвычайно забавным пронестись мимо порогов на полной скорости. Матросы, по-видимому, получали удовольствие, выбирая самые быстрые места течения; пока мы неслись вниз, они пели и кричали в величайшем возбуждении, изо всей силы работали гребками и взметали над нами облака брызг. Мы остановились отдохнуть в устье ручья, носящего название Каганша. Лоцман рассказал нам, что в русле этого ручья нашли золото, и нам захотелось пройти несколько сот ярдов вброд по холодной, как лед, воде, чтобы осмотреть его. М-р Ливенс как будто очень заинтересовался: он подбирал все блестящие камешки, какие только замечал на галечном дне, надеясь найти и алмазы. В самом деле, здесь вполне могли оказаться и золото и алмазы, так как холмы служили продолжением богатых ископаемыми областей внутренней Бразилии, а ручей протекал по узким долинам между холмами.

Вернувшись на то место, где осталась наша лодка, мы нашли бедного мулата Жозе в гораздо худшем состоянии и поспешили в Жукерапуа за помощью. Одна старая метиска взяла Жозе на свое попечение: она делала ему припарки из мякоти какого-то дикого плода, давала пить жаропонижающее лекарство, приготовленное из трав, которые растут около ее дома, и превосходно выполняла обязанности сиделки. Мы провели там всю ночь и часть следующего дня, и я совершил прогулку по прелестной тропинке, которая шла через лес по холмам и долам на 2 или 3 мили. Меня поразило количество и разнообразие ярких, но мелких бабочек, которые при каждом моем шаге взлетали с низеньких кустов по обочинам дороги. Здесь я впервые услыхал крик трогона; он сидел один на невысокой ветке. Это была красивая птица с блестящей зеленой спинкой и розовой грудью (вероятно, Trogon melanurus). Он издавал с перерывами жалобный звук вроде "куа-куа". Это глупая и вялая птица; когда к ней приближаешься, она взлетает не слишком охотно. В этом отношении, однако, трогоны отличаются от жакамаров, которые остаются сидеть на своем месте, на низких ветвях в самой густой лесной чаще; такое глупое поведение жакамаров тем более замечательно, что все прочие птицы в этой стране чрезвычайно пугливы. Довольно часто попадается здесь один вид жакамара (Galbula viridis); иногда я видел, как эти птицы сидели по две - по три вместе на тонкой веточке молча и неподвижно, лишь слегка поводя головой; когда неподалеку пролетало какое-нибудь насекомое, одна из птиц стремительно взлетала, хватала его и снова возвращалась на прежнее место. Трогоны встречаются в тропиках в обоих полушариях; жакамары же, оперение которых отличается самыми красивыми бронзово-золотым и стальным цветами, свойственны только тропической части Америки.

Ночь я провел на берегу, чтобы переменить обстановку после лодки; сеньор Жуакин разрешил мне повесить гамак под его крыше. Дом этот, как и все остальные дома в этих глухих частях страны, представлял собой крытый пальмовым листом навес, с одного конца которого была отделена перегородками, также из пальмовых листьев, комната семьи. Под навесом помещалась вся домашняя утварь: глиняные кувшины, горшки и котелки, охотничьи и рыболовные снаряды, гребки, луки и стрелы, остроги и т. п. В одном или двух деревянных сундуках хранится праздничное платье женщин; кроме нескольких табуреток да гамака, который служит одновременно креслом и диваном, никакой другой мебели нет. Когда приходит гость, его приглашают сесть в гамак; люди, находящиеся в близких между собой отношениях, садятся в один гамак, с разных сторон: для дружеской беседы такое расположение очень удобно. Ни столов, ни стульев нет: скатерть для еды расстилается на циновке, и гости пристраиваются вокруг, как им заблагорассудится. Задушевности в манерах нет, но обращение с гостями свидетельствует о том, что хозяевам хорошо знаком долг гостеприимства. В отношениях между этими полудикими мамелуку соблюдается множество церемоний, которые, по-моему, ведут свое происхождение преимущественно от их индейских предков, хотя частично, возможно, заимствованы у португальцев.

На небольшом расстоянии от дома стояли открытые навесы, под которыми производилась фаринья для собственного употребления. Посредине каждого навеса, над печами, вмазаны глиняные сковороды, где и пекут фаринью. С перекладины под крышей свешивается длинная гибкая трубка из кожицы какого-то марантового растения, соответствующим образом сплетенная; сюда-то и набивается маниоковая масса, и из нее в специально подставляемые снизу миски течет сок, который в высшей степени ядовит, хотя сама масса - очень полезная пища. На земле стоит деревянное корыто, куда повсюду в этих местах кладут массу до того, как отжимают из нее ядовитое вещество, а со столбов свешиваются длинные плетеные корзины - атурá, в которых женщины приносят коренья с росы, т. е. расчищенного участка; к краям корзины прикреплена широкая лента из внутреннего слоя коры дерева монгубы - носильщицы надевают ее на лоб, благодаря чему спина их освобождается от тяжелой ноши. Вокруг навеса были посажены бананы и другие плодовые деревья; среди них росли неизменные кусты стручкового перца, сверкавшие своими огненно-красными плодами, точно рождественская елка, а также деревья лимона: одни придают остроту, другие кислоту приправе к постоянному здесь рыбному блюду. В этих местах никогда не встретишь ни тщательно возделанной земли, ни садов, ни огородов; полезные деревья окружены сорняками и кустарниками, а тут же рядом встает вечный лес.

Кроме меня, под кровом сеньора Жуакина пребывали еще другие путники - мулаты, мамелуку и индейцы,- так что нас набралась порядочная компания. Дома в этой дикой стране стоят на большом расстоянии один от другого, и немногочисленным путешественникам безоговорочно предлагается гостеприимство. После скромного ужина, состоявшегося под навесом, развели большой костер, все улеглись по своим гамакам, и началась беседа. Некоторые вскоре заснули, но остальные допоздна рассказывали разные истории. Одни толковали о приключениях, происшедших с ними на охоте или рыбной ловле, другие пересказывали мифы о Курупире и прочих лесных чертях или духах. Рассказы эти были очень уместны, потому что в глухом мраке вокруг навеса то и дело раздавался вопль или пронзительный крик. Один старик с лицом, точно из пергамента, и кожей цвета красного дерева был, по-видимому, умелым рассказчиком; но я, к сожалению, недостаточно знал язык, чтобы уследить за всеми подробностями. Среди прочего он поведал о приключении с ягуаром, которое он однажды пережил. Рассказывая, старик выскочил из гамака, чтобы усилить впечатление жестами: он схватил лук и большую стрелу такуарá, показывая, как убил зверя, подражал его хриплому урчанию и плясал вокруг костра, словно злой дух.

Спускаясь вниз по реке и часто высаживаясь на берег, мы с м-ром Уоллесом не упускали случая пополнить наши коллекции, поэтому к концу путешествия у нас скопилось большое количество птиц, насекомых и моллюсков, собранных, впрочем, главным образом в низменности. Покидая Баиан, мы бросили прощальный взгляд на прозрачные воды и пестрый пейзаж верховьев реки и снова очутились во влажной и плоской области долины Амазонки. Дальше вниз по реке мы плыли уже не по тому протоку, по которому шли вверх, и часто выходили на берег низменных островов в середине реки. Как уже отмечалось, острова эти во влажный сезон покрываются водой, но теперь, после трех месяцев ясной погоды, они были совершенно сухие и вследствие спада воды поднимались на 4-5 футов над уровнем реки. Острова покрыты роскошным лесом, в составе которого очень много каучуковых деревьев. Мы встретили несколько человек, которые устроили здесь лагерь и занимались сбором и выделкой каучука, так что нам представилась возможность посмотреть, как это делается.

Дерево, дающее этот ценный сок, Siphonia elastica, - представитель порядка молочайных (Euphorbiacea), следовательно, оно относится к группе растений, совершенно отличных от тех, что дают каучук в Ост-Индии и Африке. Там продукт этот добывается из различных видов фикуса и на рынке ценится, по-моему, ниже каучука из Пара. Siphonia elastica растет только в низменных местах Амазонского края; прежде каучук собирали по преимуществу на островах и в болотистых местах на берегу, не далее 50-100 миль к западу от Пара, но множество ненадрезанных деревьев растет и в диких чащах по Тапажосу, Мадейре, Журуа и Жауарй, за 1800 миль от побережья Атлантического океана. По внешнему виду дерево это ничем не замечательно; корой и листвой оно несколько напоминает европейский ясень, но ствол, как у всех лесных деревьев, прежде чем появляются ветви, достигает громадной вышины. Деревья эти здесь не являются, по-видимому, ничьей собственностью. Люди, с которыми мы встретились, говорили нам, что они ежегодно приезжают на эти острова собирать каучук, как только спадет вода, а именно в августе, и остаются здесь до января или февраля. Процесс сбора очень прост. Каждое утро мужчина или женщина, которому или которой отведено определенное количество деревьев, обходит их все и собирает в большой сосуд млечный сок, который капает из надрезов, сделанных в коре накануне вечером, в специально подставленные маленькие глиняные чашки или раковины Ampullaria. Сок, который сначала течет, как сметана, вскоре густеет; у сборщиков есть очень много деревянных форм для каучука, и, возвращаясь, в лагерь, они окунают формы в жидкость, накладывая таким образом в течение нескольких дней один слой за другим. Под конец вещество становится белым и твердым; нужного цвета и плотности достигают неоднократным окуриванием в густом черном дыму, который получается от сжигания орехов с некоторых пальм, и после этого изделие готово для продажи. Резина известна по всей провинции под названием серúнги, что по-португальски означает "спринцовка"; дело в том, что первые португальские поселенцы заметили у туземцев резину, которую те применяли именно в виде спринцовок. Говорят, что индейцы выучились впервые делать спринцовки из каучука, увидев естественные трубки, образовавшиеся из случайно вытекшего сока, который собрался вокруг выступавших веток. Бразильцы всех сословий все еще широко применяют резиновые спринцовки, так как вспрыскивания составляют важную особенность народной системы врачевания; спринцовка состоит из грушевидной резиновой бутылки, в длинное горлышко которой вставляется игла.

24 сентября. На всех островах напротив Камета посажены какаовые деревья, приносящие шоколадный орех. Лес для этого не расчищают: какао высаживают почти без всякого порядка, там и сям среди других деревьев. На берегах реки стоит много домов, все они поднимаются над болотистой почвой на деревянных сваях и оборудованы широкими лестницами, ведущими в нижний этаж. Проплывая в лодке, мы видели на открытых верандах людей, занятых своими делами, а в одном месте увидали даже бал, продолжавшийся средь бела дня: вовсю играли скрипки и гитары, и несколько парней в белых рубашках и штанах танцевали со смуглыми девицами в ярких ситцевых платьях. Какаовые деревья производят странное впечатление, так как цветы и плоды на них растут прямо из ствола и ветвей. В этой стране есть целая группа диких плодовых деревьев с такою же особенностью. В чащах, где разводится какао, собирать плоды опасно из-за множества обитающих там ядовитых змей. Однажды, подведя нашу монтарию к берегу, мы увидели на деревьях над нами большую змею, которую едва не задели; лодку успели вовремя остановить, и м-р Ливенс сбросил пресмыкающееся с дерева зарядом дроби.

26 сентября. Наконец, мы миновали острова и вновь увидели обширный, точно море, простор устья Токантинса. Вода в реке стояла теперь на самом низком уровне, и в мелких местах кувыркалось множество пресноводных дельфинов. Здесь водятся два вида, один из которых, до того как я отправил в Англию образцы, не был известен науке; он называется тукушú (Steno tucuxi, Gray). Выходя на поверхность, чтобы набрать воздуху, он поднимается в горизонтальном положении, показывая прежде всего задний плавник, вдыхает воздух, а затем медленно ныряет головой вперед. Эта манера позволяет сразу же отличить тукуши от другого вида, называемого туземцами бото, т. е. морской свиньей (Inia geoffroyi, Desmarest). Это животное, поднимаясь, показывает сначала макушку головы, затем отдувается и сразу же вслед за тем ныряет головой вниз, изгибая спину и выставляя последовательно из воды весь спинной хребет с его плавником. Таким образом, оно, по-видимому, устремляется в воду вниз головой, не показывая, однако, при этом хвостового плавника. Бото отличаются от тукуши не только этим совершенно особенным движением, но и привычкой плавать по большей части парами. Оба вида чрезвычайно многочисленны по всей Амазонке и крупным ее притокам, но нигде не встречаются в таком изобилии, как в мелкой воде устья Токантинса, особенно в сухой сезон. На Верхней Амазонке водится во множестве также третий вид, бледно-телесного цвета (Delphinus pallidus, Gervais). За исключением одного вида, встречающегося в Ганге, все остальные разновидности дельфинов живут только в море. В более широких местах Амазонки - от ее устья и на полторы тысячи миль в глубь страны - всегда, особенно ночью, можно услышать, как кувыркаются, пыхтят и фыркают дельфины - того или иного из трех упомянутых здесь видов,- и звуки эти еще больше усиливают то ощущение необъятности водного простора и заброшенности, какое охватывает здесь путешественника. Для нижнего течения Токантинса, кроме дельфинов, характерны летающие вокруг птицы-фрегаты. Стаи этих птиц, парящих на огромной высоте, мы видели в последние два- три дня нашего путешествия. Под вечер нам пришлось бросить якорь на мели посредине реки, чтобы дождаться отлива. Дул очень сильный ветер, который вместе со встречным течением поднимал такое волнение, что уснуть было невозможно. Судно качало во все стороны, так что от набитых синяков у нас ныли все кости, и каждый из нас в той или иной мере страдал от морской болезни. На следующий день мы вошли в Анапу, а 30 сентября, пробравшись вновь по лабиринту протоков, соединяющих Токантинс и Можу, прибыли в Пара.

Я расскажу теперь вкратце о Камета, главном городе на берегах Токантинса, где я побывал во второй раз в июне 1849 г.; м-р Уоллес в том же месяце уехал из Пара, чтобы исследовать реки Гуама и Капин. Я сел в качестве пассажира на торговое судно "Сан-Жуан", небольшую шхуну из Камета грузоподъемностью 30 т. К этому времени я убедился, что достигнуть целей, ради которых я прибыл в эту страну, можно, лишь приучившись к образу жизни людей низших сословий. На Амазонке путешественнику немного пользы от рекомендательных писем к высокопоставленным лицам, ибо в огромных диких областях внутри страны, в лесах и на реках лодочники совершенно независимы; власти не могут принудить их перевозить путешественников или наниматься на службу, и потому чужестранец вынужден искать их расположения, чтобы его перевозили с места на место. Поездка в Камета доставила мне большое удовольствие; погода снова установилась чудесная. Мы отплыли из Пара утром на заре 8 июня, а 10-го вышли из узких рукавов Анапу в широкий Токантинс. Судно было до того забито грузом, что в каюте негде было спать, и мы проводили ночи на палубе. Капитаном, или суперкарго, называемым по-португальски кабу, был мамелуку по имени Мануэл, спокойный добродушный человек, обращавшийся со мной во время трехдневного путешествия с самой искренней любезностью. Лоцман Жуан Мендис был тоже мамелуку, красивый молодой парень, живой и веселый. У него была с собой гитара с проволочными струнами, или виола, как называют ее здесь, и в ясные лунные ночи, когда мы стояли на якоре, ожидая с часу на час прилива, он развлекал нас песнями и музыкой. Он состоял в наилучших отношениях с кабу, оба спали в одном гамаке, подвешенном между мачтами. Я проводил ночи на крыше каюты, завернувшись в старый парус. Команда состояла из пяти человек - индейцев и метисов, и все они обращались с двумя своими начальниками с самой удивительной фамильярностью, но, право же, мне не приходилось плавать на судне, которое управлялось бы лучше, чем "Сан-Жуан".

Во время переправы в Камета нам пришлось ожидать прилива в протоке Энтри-ас-Ильяс между двумя островами посредине реки, и Жуан Мендис, находясь в хорошем настроении, спел нам импровизированную песню, состоявшую из большого числа строф. Матросы, лежа на палубе, слушали и хором подпевали. Некоторые строфы относились ко мне, в них говорилось о том, как я проделал весь путь из Инглатерры (т. е. Англии), чтобы свежевать обезьян и птиц и ловить насекомых - это последнее занятие, разумеется, послужило достаточным поводом для насмешек. Затем он перешел к теме о политических партиях в Камета, и тут, поскольку все слушатели происходили из этого города и понимали смысл шуток, на палубе вновь и вновь раздавались взрывы хохота - до того весело было слушателям. В Камета высоко развит партийный дух, и не только в связи с местной политикой, но и в отношении общих вопросов, например избрания членов имперского парламента и т. д. Эту политическую борьбу можно отчасти объяснить тем обстоятельством, что уроженец Камета д-р Анжелу- Кустодиу Коррейа почти на всех выборах был одним из кандидатов в представители от провинции. Мне кажется, эти неглупые, хотя и наивные, матросы ясно понимали нелепости, сопровождавшие местные распри, и отсюда проистекало их насмешливое отношение; однако они явно были сторонниками д-ра Анжелу. Выдающийся купец Жуан-Аугусту Коррейа, брат д-ра Анжелу, активно поддерживал его кандидатуру. Коррейа принадлежали к либеральной партии, или, как ее называют повсюду в Бразилии, к партии Санта-Лузиа; противной партией, во главе которой стоял некий Педру Мораис, была консервативная, или Сакуарема. У меня в памяти сохранилась одна из строф песни, в которой, впрочем, заключено немного смысла; звучала она так:

 Ora paná, tana paná, pana taná, 
 Joao Augusto hé bonito e homem. pimpao, 
 Mas Pedro hé feino e hum grande ladrao, 
 (Xop) Ora paná и т. д. 

 Жуан-Аугусту красив и человек что надо, 
 А Педру урод и вор. 
 (Хор) Ora paná и т. д.

У лодочников Амазонки много песен и хоров, которыми они обыкновенно скрашивают однообразие своих долгих путешествий и которые известны повсюду во внутренних областях. Хоровые песни состоят из несложной мелодии, повторяющейся почти до бесконечности, и поют их обычно в унисон, хотя иногда делаются попытки гармоничного исполнения. В их мелодиях слышится какая-то дикость и печаль, которая отлично гармонирует с жизнью лодочников и порождается, собственно, обстоятельствами этой жизни - гулкими протоками, бесконечными дремучими лесами, унылыми просторами бурных вод, обрушивающимися берегами. Трудно решить, сложены ли эти песни индейцами или ввезены португальцами, поскольку обычаи низших сословий португальцев до того сходны с обычаями индейцев, что их и не отличить друг от друга.

Одна из самых распространенных песен звучит довольно необычно и приятно. Припевом в ней служат слова "Mai, mai" ("Мать, мать"), причем второе слово сильно растягивается. Куплеты весьма изменчивы: самый находчивый из команды запевает стих, свободно импровизируя, а все остальные хором подтягивают. В песне поется о тоскливой речной жизни и происшествиях в пути, о мелях, о ветре, о том, сколько еще плыть до ночлега и т. д. Звучные туземные географические названия - Гуажара, Тукумандуба и т. д. - придают еще больше прелести дикой музыке. Иногда поют о звездах:

 A lua está sahindo, 
    Mai, mai! 
 A lua está sahindo. 
    Mai, mai! 
 A sete estrellas estao chorando, 
    Mai, mai! 
 Por s'acharem desamparados, 
    Mai, mai! 

 Луна восходит, 
    Мать, мать! 
 Луна восходит, 
    Мать, мать! 
 Семь звезд (Плеяды) плачут, 
    Мать, мать! 
 Что их покинули, 
    Мать, мать!

Я заснул около 10 часов, но в 4 утра Жуан Мендис разбудил меня, чтобы я полюбовался, как маленькая шхуна рассекает волны под попутным ветром. Ночь была прозрачно ясная и почти прохладная, луна четко вырисовывалась на темно-синем небе, и нос судна, разрезая воду, поднимал пенный гребень. Матросы развели в камбузе огонь, чтобы сварить чай из кислой травы erva cidreira, которую собрали на последней стоянке, и пламя весело сверкало. В такую пору года путешествие по Амазонке приносит удовольствие, и не приходится удивляться тому, что многие - и туземцы и чужестранцы - любят эту кочевую жизнь. Маленькая шхуна быстро неслась вперед с выгнувшимся рангоутом и натянутыми до предела парусами. Как раз на рассвете мы, несколько сбавив скорость, вошли в порт Камета и бросили якорь.


Я пробыл в Камета до 16 июля и собрал в его окрестностях порядочную коллекцию произведений природы. В 1849 г. в городе считалось около 5 тыс. жителей, но муниципальный округ, центром которого является Камета, насчитывал 20 тыс.; округ этот, впрочем, включает в себя все нижнее течение Токантинса, а это наиболее густо населенная часть провинции Пара. Продукцию округа составляют какао, каучук и бразильские орехи. Самая замечательная особенность округа с общественной точки зрения - смешанный характер всего населения: белая и индейская расы слились здесь окончательно. Некогда коренное население западного берега Токантинса было очень многочисленно, главное племя называлось камýта, откуда и получил свое название город. То был развитый народ, оседлый и живший земледелием; они приняли с распростертыми объятиями белых переселенцев, которых привлекали сюда плодородие, красота природы и целебность климата. Португальские поселенцы почти все мужчины, индианки же были миловидны и оказались отличными женами; естественно, что в продолжении двух столетий обе расы полностью слились. Впрочем, в настоящее время сюда примешалась еще в значительном количестве и негритянския кровь, так как в течение последних 70 лет было ввезено несколько сот африканских рабов. Немногочисленные белые по преимуществу португальцы, хотя есть также две или три бразильские семьи чисто европейского происхождения. Город состоит из трех длинных улиц, которые, проходя параллельно реке, пересекают под прямым углом несколько более коротких улиц. Дома очень незатейливы: они состоят, как то обычно для этой страны, из прочного каркаса, обитого глиной и отделанного сверху белой штукатуркой. В некоторых домах два или три этажа. В городе три церкви, а также маленький театр, где во время моего посещения труппа местных актеров играла с немалым вкусом и талантом легкие португальские пьесы. Жители по всей провинции пользуются репутацией энергичных и настойчивых людей, и нередко говорят, что они так же деловиты, как португальцы. Низшие сословия здесь столь же праздны и чувственны, как в других частях провинции: подобным нравам не приходится удивляться в стране, где царит вечное лето и людям так легко достаются предметы жизненной необходимости. Они веселы, находчивы, общительны и гостеприимны. Я встретил здесь одного местного поэта, он написал несколько недурных стихотворений, в которых восхвалял природные красоты страны; мне говорили, что бразильский первосвященник, архиепископ Баии - уроженец Камета. Представляет интерес то обстоятельство, что мамелуку обнаруживают талант и предприимчив вость: это свидетельствует о том, что вырождение не является необходимым следствием смешения белой и индейской крови. Каметаанцы по праву гордятся тем, что изо всех больших городов только их город успешно сопротивлялся анархистам во время большого мятежа 1835-1836 гг. В то время как белые в Пара оказались под властью полудиких революционеров, мамелуку в Камета избрали своим вождем отважного священника по имени Пруденсиу, вооружились, укрепили город и отразили крупные силы, которые послали из Пара повстанцы, чтобы напасть на город. Камета стал не только убежищем для всех лояльных элементов, но и центром, откуда не раз делали вылазку большие отряды волонтеров, чтобы атаковать анархистов, засевших в различных крепостях.

Лес за Камета перерезают несколько широких дорог, которые проходят по холмистой местности на много миль в глубь страны. По большей части они лежат в густой тени. Кое-где путь лежит через рощи кофейных и апельсинных деревьев, душистые какаовые плантации и полосы вновь выросшего леса. Одни только узкие, орошаемые ручейком лощины, пересекающие местность, по крайней мере близ города, все еще одевал первобытный лес. Дома, расположенные вдоль этих прекрасных дорог, принадлежат главным образом семьям мамелуку, мулатов и индейцев, и у каждого дома имеется своя маленькая плантация. Большими хозяйствами владеют немногие плантаторы, да и у тех редко бывает больше дюжины невольников. Кроме больших дорог, по лесу вьются, приводя иногда к уединенным домам, бесконечные боковые тропы. Путешественник может странствовать по ним целые дни, не выходя из тени, и повсюду ему будут встречаться приветливые, простые и гостеприимные люди.

Вскоре после приезда меня представили самому видному гражданину города, д-ру Анжелу-Кустодиу Коррейе, о котором я уже упоминал. Этого превосходного человека можно считать блестящим представителем высшего класса коренных бразильцев. Он получил образование в Европе, состоял теперь членом бразильского парламента и дважды бывал президентом своей родной провинции. Манеры у него были менее церемонны, а доброжелательность - более искренней, чем то обыкновенно бывает у бразильцев. У меня была возможность убедиться, какое восхищение и любовь питал он ко всему Амазонскому краю. В 1855 г. он пожертвовал жизнью для своих сограждан, когда Камета опустошала холера: почти все видные горожане бежали из города, а он еще с несколькими героями остался в городе, чтобы помогать больным и руководить погребением мертвых. После того как он сделал все, что мог, и уже сел на пароход, чтобы ехать в Пара, холера сразила его самого, и он скончался на борту, не достигнув центра провинции. Д-р Анжелу принял меня с тем обычным радушием, которое он выказывал ко всем чужестранцам. Хоть я и не просил об этом, он предложил мне бесплатно поселиться в прелестном загородном доме, нанял для меня слугу-мулата и тем избавил меня от многих хлопот, связанных с первым прибытием в захолустный город, где даже не знают, что такое гостиница. Росинья, отданная мне под жилье, принадлежала его другу сеньору Жозе-Раимунду Фуртаду, коренастому румянолицему господину, каких ежедневно встречаешь в английских провинциальных городах. Сеньору Фуртаду я очень обязан за любезное отношение, которое он проявил ко мне.

Росинья была расположена близ широкой, поросшей травой дороги, которая шла через высокий лес к деревне Алдее, за 2 мили от Камета. По этой дороге я совершал свои первые прогулки. От нее отходит другая, похожая на нее, но более живописная дорога, которая ведет к Курима и Пакажа двум маленьким селениям, лежащим за несколько миль в глубине леса. Дорога в Курима чрезвычайно красива. На расстоянии около полумили от дома, где я жил, она пересекает ручей, который течет в глубокой лощине; через лощину переброшен кое-как сколоченный длинный деревянный мост. Девственный лес остался здесь нетронутым; многочисленные группы стройных пальм, смешиваясь с высокими деревьями, увитыми лазящими и паразитными растениями, заполняют тенистую долину и склоняются над мостом, составляя одну из самых живописных картин, какие только можно себе представить. Неподалеку за мостом находилась обширная роща апельсинных и других деревьев, где я собрал богатый урожай. Дорога в Алдею идет параллельно реке, полоса между дорогой и берегом Токантинса представляет собой длинный склон, который также густо порос лесом; склон этот был изрезан многочисленными тенистыми тропами и изобиловал прекрасными насекомыми и птицами. На противоположном, т. е. южном, конце города проходила широкая дорога, называемая Эстрада-да-Вакария; она шла вдоль берега Токантинса на некотором расстоянии от реки и протянулась миль на 15 по холмам и долинам, через бамбуковые заросли и пальмовые болота.

В Камета мне удалось проверить один факт, касающийся повадок крупного волосатого паука из рода Mygale, и стоит рассказать, каким образом это произошло. Паук принадлежал к виду M. avicularia или очень близкому к нему; длина туловища встреченного мной экземпляра, составляла почти 2 дюйма, но ноги вытянулись на 7 дюймов, причем все туловище и ноги были покрыты крупными серыми и красноватыми волосками. Мое внимание было привлечено движением чудовища по стволу дерева; паук находился как раз под глубокой расщелиной в дереве, по которой растянул свою плотную белую паутину. Нижняя часть паутины была разодрана, и в клочьях ее запутались птички - два вьюрка; величиной они были примерно с английского чижа, и, насколько я мог судить, это были самец и самка. Одна из птичек была мертва, а другая, еще живая, лежала под туловищем паука, обмазанная отвратительной жидкостью, быть может, слюной, которую выделяло чудовище. Я отогнал паука прочь и взял птичек, но и вторая вскоре умерла. Тот факт, что виды Mygale совершают ночью вылазки, забираются на деревья и высасывают соки из молодых колибри и содержимое из яиц, был уже давно отмечен госпожей Мериан и Пализо-де-Бовуа, но ввиду отсутствия какого-либо подтверждения в него перестали верить. Судя по тому, как излагается этот факт, явствовало, что источником сведений послужили рассказы туземцев, а не личные наблюдения авторов. Граф Лангсдорф в своей "Экспедиции во Внутреннюю Бразилию" замечает, что совершенно не верит этому рассказу. Я обнаружил, что обстоятельство это для окрестных жителей является полнейшей новостью. Mygale - довольно распространенные насекомые*; одни виды устраивают свои гнезда под камнями, другие строят в земле искусные туннели, третьи располагают свои логова в тростниковых крышах домов. Туземцы называют их aranhas carangueijeiras, т. е. пауками-крабами. Волосы, которыми покрыт паук, если их тронуть, выпадают и вызывают особое и почти непереносимое раздражение. С первым экземпляром, убитым и препарированным мной, я обращался неосторожно и затем три дня жестоко страдал. По-моему, раздражение вызывается не каким-либо ядом, содержащимся в волосах, а тем, что короткие и жесткие волоски проникают в мелкие складки кожи. Некоторые Mygale достигают огромного размера. Однажды я видел, как дети из индейской семьи, помогавшей мне собирать коллекции, обвязали вокруг "талии" одного из этих чудовищ веревку и водили его по дому, как собаку.

* (Конечно, пауки не насекомые. Бейтс пользуется термином "насекомые" в старинном широком смысле слова, равнозначном термину "членистоногие". В этом смысле знаменитый систематик XVIII в. К. Линней применял термин "насекомые", объединяя под ним ракообразных, паукообразных, многоножек, насекомых в собственном смысле слова и некоторые другие группы. Группа паукообразных была выделена в качестве самостоятельного класса типа членистоногих еще в начале XIX в. великим французским биологом Ламарком. Но термином "насекомые" в указанном широком значении продолжали еще долго пользоваться не только в обыденной речи, особенно в английской, но и в науке.)

Из обезьян я наблюдал в Камета только кóшиу (Pithecia satanas) - крупный вид, покрытый длинной буровато-черной шерстью, и крохотного Midas argentatus. У кошиу толстый пушистый хвот, а шерсть на голове выглядит так, будто ее тщательно причесали, и напоминает парик. Обитает эта обезьяна лишь в самых глухих местах леса, на terra firma [материке], и мне не удалось наблюдать ее образ жизни. Маленький Midas argentatus - одна из самых редких американских обезьян; действительно, я не слыхал, чтобы она встречалась где-нибудь еще, за исключением окрестностей Камета, где я однажды видал, как три эти обезьяны, очень напоминающие котят, перебегали по ветке в какаовой роще; движения их были точь-в-точь, как у Midas ursulus, описанного выше. Впоследствии я видел ручную обезьянку этого вида и слыхал, что многих из них держат в домах и ценят высоко. Та, которую я видел, была взрослым животным, хотя длина ее туловища составляла только 7 дюймов. Она была покрыта длинной белой шелковистой шерстью, хвост имела черноватый, а лицо почти голое и телесного цвета. Это было самое робкое и чувствительное созданьице. Женщина, которой принадлежала обезьянка, постоянно носила ее у себя за пазухой и ни за какие деньги не рассталась бы со своей любимицей. Она называла обезьянку Мику. Животное ело изо рта хозяйки и позволяло ей сколько угодно ласкать себя, но нервная обезьяна не давала даже прикоснуться к себе постороннему. Если кто- нибудь пробовал протянуть к обезьянке руку, она отскакивала назад, трясясь всем телом от страха и стуча зубами, издавала трепетные жалобные звуки. Выражением физиономии она походила на более сильного своего собрата - Midas ursulus; черные глаза ее были полны любопытства и недоверия и всегда устремлены на того, кто хотел подойти к ней.

Паук-птицелов (Mygale avicularia), нападающий на вьюрков
Паук-птицелов (Mygale avicularia), нападающий на вьюрков

В апельсинных рощах и в других местах во множестве встречались колибри, но я заметил не больше трех видов. Однажды я увидал, как одна крошка, принадлежащая к роду Phaetornis умывалась в ручье: она сидела на тонкой веточке, один конец которой находился под водой. Птичка окуналась, затем взмахивала крылышками и чистила перья наслаждаясь, по-видимому, уединением в облюбованном ею тенистом уголке, под сенью широких листьев папоротников и Heliconia (род банановых). Наблюдая за ней, я думал, что поэтам ни к чему сочинять эльфов и гномов, когда Природа уже создала для нас столь дивных крошечных эльфов.


На обратном пути в Пара случилось несколько происшествий, характерных для плавания по Амазонке. Я покинул Камета 16 июля. Багаж мой был погружен утром на "Санта- Розу" - судно того вида, который называется кубертой, т. е. крытым челном. Куберта находит на этих реках очень широкое применение. Палубы у нее нет, но спереди борта приподняты и сходятся кверху, позволяя сложить груз высоко над ватерлинией. На корме расположена недурная прямоугольная каюта, также приподнятая, а на узкой полосе между каютой и крытой передней частью настлана палуба, на которой помещается кухня. Эту палубу называют томбадúльей, т. е. шканцами, и когда челн тяжело нагружен и кренится под ветром, томбадилья оказывается под водой. На судне две мачты, оснащенные косыми парусами. Кроме того, на фок-мачте часто имеется топсель. Носовая часть обшита сверху досками, и на этой приподнятой палубе работает команда, которая, когда нет ветра, приводит судно в движение, гребя описанными выше длинными веслами.

Как я уже сказал, багаж мой погрузили утром. Мне сказали, что мы отплывем с отливом после полудня, а потому я полагал, что у меня есть время засвидетельствовать свое почтение д-ру Анжелу и другим друзьям, благодаря любезности которых мое пребывание в Камета оказалось столь приятным. После обеда гости по обычаю дома Коррейа вышли на прохладную веранду, обращенную к реке, и тут мы увидели "Санта-Розу" - пятнышко вдалеке, за целые мили от нас: она поворачивала вниз по реке, подгоняемая попутным ветром. Я не знал, что и делать, так как пытаться догнать куберту было бесполезно, да и волнение было слишком сильно для монтарии. Тут только мне сказали, что мне следовало явиться на борт за несколько часов до срока, назначенного для отплытия, потому что, когда поднимается ветер, судно отплывает до того, как прилив изменит направление: приливное течение в последний час не очень сильно. Все мои драгоценные коллекции, мое платье и другие необходимые вещи находились на борту, и я теперь никак не мог попасть в Пара до того, как вещи мои будут выгружены. Я попробовал нанять монтарию и лодочников, но мне сказали, что было бы безумием переправляться через реку в такой ветер в маленькой лодке. Зайдя к другому моему каметаанскому другу - сеньору Лароки, я нашел выход из затруднения: я встретил у него одного англичанина - м-ра Патчетта из Пернамбуку, который по пути в Англию заезжал в Пара и его окрестности; в полночь он собирался отплыть обратно в Пара в маленькой четырехвесельной лодке и любезно предложил провезти меня. Вечером, с 7 до 10 часов, была сильная буря. Около 7 стало совершенно темно, и налетел жестокий шквал, кое-где сбросивший черепицу с крыш домов; затем последовали молния и страшные удары грома - и то и другое почти одновременно. В прошлом месяце мы были свидетелями нескольких таких коротких и сильных бурь. В полночь, когда мы сели в лодку, все было так тихо, как будто ни малейшее дуновение никогда не тревожило ни воздуха, ни леса, ни реки. Лодка помчалась, как стрела, под ритмичными ударами весел четырех наших крепких молодцов, которые оживляли плавание своими дикими песнями. Мы с м-ром Патчеттом попробовали немного поспать, но каюта была до того мала и завалена ящиками, заткнутыми во все углы, что уснуть оказалось невозможно. Я только-только задремал, когда забрезжил день, и первое, что я увидел, проснувшись, была "Санта-Роза", стоявшая на якоре у зеленого острова посреди реки. Я предпочел проехать остаток пути вместе с моими коллекциями, а потому распростился с м-ром Патчеттом. Владелец "Санта-Роза" сеньор Жасинту Машаду, с которым я до того не встречался, взял меня на борт и извинился, что отплыл без меня. Он был белый плантатор и теперь отвозил свой годовой сбор какао, около 20 т, в Пара. Лодка была очень тяжело нагружена, и я немало встревожился, увидев, что она со всех сторон пропускает воду. Матросы все были в воде: они ныряли, нащупывали дыры и заделывали их тряпьем и глиной, а один старый негр вычерпывал воду из трюма. Ну и приятное же плавание ожидало меня в продолжение трех дней! Между тем сеньор Машаду смотрел на все это, как на самое обычное дело: "От него давно можно было ждать течи, потому что это старое судно, которое бросили как негодное на сухом берегу, а я очень дешево купил его".

Когда течь остановили, мы отправились дальше и ночью достигли устья Анапу. Я завернулся в старый парус и уснул на приподнятой палубе. На следующий день мы следовали по Игарапемириму и 19-го спустились вниз по Можу. Мы с сеньором Машаду к этому времени подружились. В каждом интересном месте на берегах Можу он снаряжал маленькую лодку и доставлял меня на берег. На этой реке много больших домов, к которым прежде примыкали большие и цветущие плантации, но после революции 1835-1836 гг, они пришли в упадок. Два очень больших дома были сооружены иезуитами в начале прошлого столетия. Нам рассказывали, что прежде на берегах Можу было 11 больших сахарных мельниц, а теперь их только 3. В Буружубе есть большой разрушенный монастырь: впрочем, в одной части здания все же живет бразильская семья. Стены имеют 4 фута в толщину. Длинные темные коридоры и мрачные своды поразили меня своим несоответствием этой молодой и лучезарной природе. Они были бы уместнее где-нибудь на поросшем вереском пустыре в северной Европе, нежели здесь, среди вечного лета. За излучиной реки ниже Буружубы показался город Пара. Ветер теперь дул нам навстречу, и мы вынуждены были сделать поворот оверштаг*. К вечеру ветер усилился, судно очень сильно накренилось, и тут только сеньора Машаду охватили опасения за сохранность его груза: когда до берега оставалось еще 2 мили, снова появилась течь. Он приказал поднять еще один парус, чтобы быстрее добраться до порта, но вскоре вслед за тем ветер подул еще сильнее, старое судно угрожающе накренилось, снасти не выдержали, и мачты вместе с парусами с грохотом обрушились на нас. Тут нам пришлось прибегнуть к веслам, и, как только мы приблизились к берегу, я, опасаясь, что утлое судно утонет, не достигнув порта, попросил сеньора Машаду отправить меня в лодке на берег с более ценными из моих коллекций.

* (Оверштаг - такой поворот парусного судна, после которого под ветер оказывается подставленным противоположный прежнему борт.)


предыдущая главасодержаниеследующая глава






При копировании отдельных материалов проекта (в рамках допустимых законодательством РФ) активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:

'GeoMan.ru: Библиотека по географии'