НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    ССЫЛКИ    КАРТА САЙТА   






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава третья

Приручили "Зодиак". - Жорж и Сантьяго пляшут канкан. - Хирургия. - Кого и как я лечил. - Госпиталь "Ра-1". - Плюсы и минусы безветрия.- Год назад мы стартовали. - Ужасный мыс Юби. - Ночной аврал. - Набухаем. - Как понемногу тонул наш незабвенный "Ра-1". - Не зайти ли на Канары! - Разгружаем трюм. - Что едят на "Ра".- График Уровня Аппетита.- Социалистический сухарь и капиталистический зуб.- Дискуссии. - Как я засыпаю и как просыпаюсь. - Ода ночным вахтам. - Где вода!! - Воспоминание об источнике месье Шанеля. - "А на чем мы будем есть!" - После нас хоть потоп. - Карло или Жорж! - Ночной вопль.

Солнечно, тихо, дрейфуем.

Все-таки мы приручили "Зодиак" - Жорж, Карло и я. Раз десять накачивали и спускали воздух - и укрепили наконец каркас, разобрались во всех деревяшках. Спустили лодку на воду, поставили мотор и покружили вокруг "Ра".

Корабль выглядит со стороны великолепно и очень романтично, с выгоревшим парусом, с изогнутыми носом и кормой... с Сантьяго на макушке мачты, - зачем его туда потянуло?! А, чтоб сфотографироваться!

Он чуть-чуть болен, нечто вроде фарингита. Даю антибиотики, пока они помогают мало, но Сантьяго бодрится. Вчера вечером Тур долго говорил, что близится мыс Юби, до него всего около девяноста миль, и поэтому вахтенному надо быть особенно внимательным, смотреть не только на компас, но и назад, на буй, который, по сути, показывает наш истинный курс, - и вот Сантьяго, вдохновленный речами Тура, проникнувшись важностью момента, отстранил Кея от вахты и встал на мостик сам, назло всем врачам и болезням.

Вахты нынче скучные. Единственное развлечение - если корабль случайно развернет задом наперед. Так случилось сегодня ночью: часам к пяти ветер абсолютно исчез и я, оставив руль, полез снять топовый фонарь - пока лазал, "Ра" и развернуло. Я порядком намучился, возвращая корму на место, греб маленькими веслами от "Зодиака", дергал за брасы. Потом, когда я совершенно обессилел, нахальный корабль вдруг выправился сам.

Для того чтобы поднять парус, требуются огромные усилия и много времени
Для того чтобы поднять парус, требуются огромные усилия и много времени

Да, становится скучновато, и мы развлекаем друг друга, как можем. Позавчера, например, Жорж и Сантьяго устроили для нас концерт самодеятельности, они пели и плясали канкан, оба в тельняшках, рослый и коренастый, как Пат и Паташон, и подбадривали друг друга: "А ну, девочки!" - а мы корчились от смеха.

Вообще музыка на борту "Ра" звучит почти постоянно. Тур, колдуя над своими чурбачками и колобашечками, мурлычет песенку о летучих рыбках, и взгляд его при этом отрешен и задумчив. Смолкает Тур - вступает Норман, у него губная гармоника и не весьма обильный репертуар, всего две-три ковбойские песенки, мы уже выучили их до последнего такта, - но эти рулады все же гораздо приятней, чем прошлогодний приемник Абдуллы, - он совершенно извел нас тягучими восточными мелодиями.

А вот с магнитофоном Жоржа случилась в прошлом году загадочная история.

Жорж оставил его на корме и пошел помочь мне крепить канистры с водой, через полчаса вспомнил, взглянул - и увы! Скорей всего, магнитофон свалился в воду сам, но, возможно, конечно, его кто-нибудь, не заметив, задел. Я старался утешить Жоржа, однако он твердил, что теперь путешествие для него испорчено, потому что ему без музыки не уснуть.

Не знаю, как кого, а меня тоже опечалило исчезновение магнитофона, на его пленках было немало приятного, - но что вода берет, обратно не отдает.

К слову, о магнитофонных записях. В первые дни нашего первого плавания Карло записал "Симфонию "Ра". Он просто включил микрофон минут на десять, при довольно тихой погоде, - но когда потом, позднее, на суше, мы крутили эту пленку, меня задним числом брала оторопь: скрипы, визги, скрежет, треск - неужели вокруг нас творилось такое? И как мы это вынесли, как умудрились вернуться живы и невредимы?

Еще одно запасное весло понадобилось отвязать...
Еще одно запасное весло понадобилось отвязать...

Теперь, вспоминая это, краешком сознания - самым краешком - я гадаю: повезет ли нам так же и на этот раз?

Тихо и солнечно, океан - как озеро, и по этому озеру, сказочный, сладко красивый, как на заднике у провинциального фотографа-пушкаря, еле-еле плывет наш "Ра".

Утром 24 мая на борту произошло важное событие, запечатленное на фото-, кино- и магнитной пленке. Состоялась первая операция на "Ра-2"!

Жорж, встав, пожаловался, что плохо спал - болел палец. Я взглянул: панариций - и получил от пациента согласие вскрывать.

К операции готовились обстоятельно.

Сантьяго надел на голову пластиковый чепец, на лицо - марлевую маску. Я опоясался полотенцем, а поверх него - веревкой.

Тур поглядывал на нас, как няня на расшалившихся ребят, он в это время отпиливал ножовкой горлышко у глиняной амфоры - готовил сосуд для хранения расходной воды, так как доставать воду из амфор довольно хлопотно, горло очень узкое - мы до сих пор пользовались автомобильным методом, засасывали воду через шланг, а это негигиенично, вот Тур и решил сделать резервуар, который пополнялся бы не спеша и загодя, а опорожнялся по мере надобности и без труда.

Ножовка плохо пилила, и Тур сердился, но я выдал ему из своих запасов пилу Джигли, предназначенную вообще-то для костей человеческих; Тур воспрянул духом и сделал вид, что не замечает, как добросовестный Кей ловит его в визир.

Итак, Сантьяго, ряженый медицинской сестрой, подает мне спирт и салфетку для дезинфекции рук. Затем прошу у него резиновые перчатки - и он, вместо хирургических, вручает мне здоровенные, электромонтерские. Кинооператор доволен, зрители хохочут, Жорж тоже, он не подозревает, что через секунду ему станет не до смеха.

Наступила желанная 'маньяна', 'Тепло, как в Италии', - радуется Карло
Наступила желанная 'маньяна', 'Тепло, как в Италии', - радуется Карло

Для местной анестезии я решил использовать пластмассовый шприц, но не учел, что подкожная клетчатка на пальцах практически отсутствует и такой шприц здесь непригоден, он маломощный, слабенький.

Жму-жму, Жорж морщится, а пользы нет.

Говорю:

- Потерпи, лучше я тебе разрежу без анестезии, это быстрее и проще, чем колоть несколько раз.

Вот тут Жорж заорал неистово!

Я вскрыл ему панариций и выпустил гной, хотел промыть ранку, но он больше не давался и громогласно крыл меня на всех языках, включая и русский.

Киногруппа - Карло и Кей - торжествовала: никакой инсценировки, поймали-таки правду жизни. Жорж уже оправился от потрясения и договаривался с провиантмейстером насчет стопочки. А я собирал инструментарий и думал: пусть эта операция будет единственной на "Ра"!

В прошлом году все, в общем, обошлось. Даже с Абдуллой, хотя уж никак не верилось, что тут обойдется.

Абдулле с первых дней не слишком везло. Морская болезнь как навалилась на него, так и не отпускала, несмотря на все мои старания. Правда, были часы радости, когда Абдулла утром поднимался свежий и восклицал, в мой адрес:

- Ты самый лучший доктор на "Ра"!

А Тур добавлял, усмехаясь:

- Бери выше, на всех папирусных лодках мира!

Но проходил день-два, и снова Абдулла ходил грустный или даже не ходил, а лежал в хижине - "у меня болит голова!" - не ел, не пил и молился аллаху.

Я потчевал его драмамином; драмамин - препарат эффективный, но обладает побочным снотворным действием, и поэтому Абдулле вечно хотелось спать. Так что Сантьяго однажды забеспокоился, не станет ли Абдулле совсем плохо от пересыпа.

Я ответил:

- Ты думаешь, лучше, если он будет постоянно блевать?

Сантьяго поразмыслил и согласился, что спать все-таки полезней.

Но это были цветочки.

Вечером 27 июня Тур позвал меня и сказал, что Абдулла жалуется на боли в животе. Я взял Жоржа переводчиком и стал смотреть: температура 37°, язык слегка обложен, болезненные ощущения в правой нижней части живота - батюшки, не аппендицит ли?!

У меня было с собой все необходимое для аппендоэктомии - все, кроме гарантии покоя и удобства прооперированному. К тому времени мы уже достаточно погрузились, корма нашего "Ра-1" была под водой, от нее к мостику тянулись сотни веревок и веревочек - здоровый, и то с трудом продирался сквозь эти джунгли. Ни тебе утки, ни подкладного судна, качка, теснота - помню, как, решив подождать с диагнозом до утра, стоя ночную вахту, я вновь и вновь возвращался мыслями к тому же: а ведь оперировать придется!

Может, вызвать помощь по радио? Но это - крах экспедиции, смысл которой больше чем наполовину в том, что нам не должен никто помогать. Нет, нельзя убивать экспедицию. А человека - можно? Если Абдулле станет совсем плохо, если ты, врач, не справишься, -

Очередное перемещение амфор
Очередное перемещение амфор

В общем, не знаю, что бы я в конце концов сделал. Вероятно, все же оперировал бы, полностью взяв на себя ответственность. Но тогда, ночью, на мостике, я постыдно боялся, боялся любого решения, того и другого варианта, - к счастью, жизнь подарила вариант волшебный, третий: утром оказалось, что Абдулла выздоровел, у него было элементарное несварение желудка - и никаких аппендицитов!

Если уж вспоминать о наших желудках - случалось и посмешнее.

Однажды Жорж встал мрачный: "Болит живот, ты вчера обещал слабительное, но не дал". Я извинился, полез в свой ящик, достал пурген. Жорж принял две таблетки сразу.

- Когда подействует?

- Часа через три.

- О'кей.

Прошло три часа, и шесть, и девять.

- Давай сделаем клизму, - предложил я.

- Нет, не могу.

- Почему?!

- Не могу.

- Хорошо, принимай пурген.

- Но он не действует! Это плохое лекарство!

- Это живот у тебя плохой!

Тур и остальные хохочут, мы тоже смеемся, но предпринимать что-то надо, а этот тип не хочет сделать простую, примитивную клизму, и ни черта сейчас его не переубедишь.

На помощь пришел Сантьяго:

- Юрий, я видел у тебя в коробке магнезию, может быть, она поможет?

Идея! Я бросился к своей аптечке, достал магнезию и вручил весь пакет Жоржу.

- На, прими две чайных ложки.

- И все? - сказал он скептически. - Я приму три!

- Нет, две.

- Нет, три.

- Ладно, но не проси потом лекарств для запора.

- О'кей.

Он съел три ложки магнезии и свистал всю ночь и половину следующего дня. Кроме прочего, после ужина его вырвало. Однако он не жаловался - уговор есть уговор.

А клизму я ему-таки поставил, это уже в другой раз, позже, при сходных обстоятельствах, - он оказался сговорчивее, и мы с ним торжественно уединились на корме, а потом весь вечер Жорж подробно, под общий хохот, отчитывался в своих впечатлениях, представляя в лицах себя, меня и, кажется, клизму тоже.

Не хочется оставлять медицинскую тему - вероятно, потому, что никакого прикладного оттенка она сегодня для меня не имеет, больных на борту "Ра" нет, я как специалист бездельничаю, и это мне весьма приятно. Самое время рассказать о том, что это вообще такое - быть врачом на "Ра".

Можно сказать, что свои врачебные обязанности я начал выполнять задолго до того, как впервые увидел своих подопечных. С момента, как А. И. Бурназян, уже упоминавшийся на этих страницах, предложил мне составить план подготовки, я уже как бы плыл на папирусной лодке, диагностировал у членов ее экипажа самые страшные заболевания и блестяще их врачевал.

А между тем с практическим врачеванием я последние годы почти не сталкивался, занимался в основном физиологией - нужно было многое освежить в памяти, и тут мне чрезвычайно помогли мои коллеги, учителя и друзья.

Из летописи 'Ра-1'. Жорж под водой проверяет состояние дна корабля, его страхуют Тур и Сантьяго. Карло снимает фильм
Из летописи 'Ра-1'. Жорж под водой проверяет состояние дна корабля, его страхуют Тур и Сантьяго. Карло снимает фильм

Я пошел в институт кардиологии, к профессору Мухарлямову, в институт тропических заболеваний, к доктору медицины Токареву, без конца консультировался с ними, с руководителем нашего учреждения, много лет работавшим в Арктике, вспомнил свой собственный маленький опыт, добытый за год зимовки в Антарктиде, - все вело к тому, что я должен оснаститься как следует, и список требуемого рос как на дрожжах и грозил превратиться в объемистый гроссбух, а терапевты, хирурги, реаниматоры продолжали предлагать каждый свое, новое, оригинальное и совершенно необходимое, вроде набора инструментов из титанового сплава - надлежало по возможности проверить, как инструменты поведут себя при повышенной температуре и влажности.

Всего набралось почти триста килограммов; я внимательно следил за выражением лица Хейердала, когда мы с ним стояли у самолета, только что доставившего меня в Каир. Бегущая дорожка транспортера выкидывала нам на руки огромные пластиковые мешки - Тур раскрывал глаза шире и шире и, когда, наконец, явился последний мешок, облегченно хмыкнул. И я понял, что участь моя счастливо решена: человека с таким запасом юмора никто назад не отправит.

H у, что-то мы оставили в Каире, что-то - позднее, в Сафи, но и в окончательном своем ассортименте бортовая аптечка "Ра" охватывала, в общем, все разделы медицины. Исключены были лишь детские болезни и гинекология.

Второй этап моей деятельности наступил в предотъездные дни, и он касался уже не лекарств, а людей. Всех членов экипажа нужно было тщательно обследовать, мне очень помог в этом доктор Катович из Польши, который работал в то время в марокканском правительственном госпитале. Мы сделали всем электрокардиограммы, определили группу крови на случай, если понадобится переливание. Выяснилось, что у пятерых из нас первая группа, а у двоих - четвертая, так что никаких затруднений при переливании не встретилось бы, это немало порадовало.

Помимо всего остального, пришлось гнать всех шестерых - и самому идти - к зубному врачу. Жорж Сориал и Норман Бейкер оказались на высоте, а мы с Хейердалом попались, и Абдулла, и чуть-чуть Сантьяго.

Наставал день отплытия, встречал я его во всеоружии - не только загрузил медикаментами два ящика, отведенных в хижине на мою долю, но и отобрал один ящик у Сантьяго, и чувствовал себя, как всякий удачливый завоеватель, превосходно, - и вот рано-рано утром мне в номер позвонил Норман и сказал, что ему совсем нехорошо.

Градусник показал тридцать девять и девять, и это было для меня как ледяной душ. Нам ведь выходить через пару часов!

Если бы обнаружилась пневмония, я не раздумывая наложил бы на старт свою докторскую лапу, поломал бы график - и загорать бы нам в Сафи еще невесть сколько. Но пневмонии не было, имелся, бронхит, и я поддался на Нормановы уговоры. Чуть не под руки мы довели его до корабля и уложили в каюте, откуда он хриплым голосом отдавал свои морские распоряжения, словно раненый, но не покинувший поста адмирал.

Абдулла, как упоминалось, знакомился с морем крайне мучительно; у Сантьяго объявился дерматит на интересном месте - бедняга еле-еле ковылял (а назавтра совсем слег); сам я вдруг закашлял; хорошенькое было начало!

После того как якорь выбран и швартовы отданы, порядочный путешественник достает записную книжку и заносит в нее для памяти что-нибудь вроде: "Итак, я в пути! Солнце светит, волны искрятся, чайки кричат, парус надувается!"

Запись, сделанная мной в тот день, гласила:

"Рондомицин, анальгин, тетрациклин, делалгин - марганцовка - пипальфен - аспирин - госпиталь "Ра"!!!".

Мы и впрямь были плавучим госпиталем, на котором, к тому же, сразу сломались оба руля и рей, - но об этом позже. А что касается болезней, то понемногу все образовалось. Через трое суток, выйдя впервые на связь, Норман обстоятельно доложил жене и детям, что "стараниями русского врача дело пошло на поправку". Сантьяго тоже полегчало, хотя долго еще я водил его вечерами в свой "медицинский кабинет", на корму, и там, балансируя на шаткой палубе, пользовал его ванночками и примочками. Освоился и Абдулла, жизнь вошла в колею, и я снял свой "белый халат".

Норман заканчивает ремонт сломанного весла
Норман заканчивает ремонт сломанного весла

Но пока довольно о "Ра-1", так можно потерять ориентировку и забыть, где мы с вами находимся.

А находимся мы на борту "Ра-2", идет восьмой день пути или, может, девятый, неважно, все они сейчас одинаковы, буй болтается сзади, парус обвис, ветра нет.

Пытались утром идти с помощью дополнительного весла, Норман взял его - трехметровое - и около часа греб, как гондольер. Это мало помогло. Тогда Жорж предложил "Зодиак" и себя в качестве буксира, зацепил нас и принялся грести, и корабль слегка пошел! Но, разумеется, Жоржа ненадолго хватило, да и никто - он сам прежде всего - не принимал такой вариант всерьез, мыслимо ли вручную волочить за собой многотонную ладью?

Жорж, обуреваемый идеями, решил запустить на "Зодиаке" мотор - как отнесется "Ра" к механической тяге? Ничего, терпимо отнесся, у носа появился бурунчик, но Тур призвал экономить бензин, он может понадобиться, когда подойдем к мысу Юби.

Ах, Юби, основная наша проблема! За прошлые сутки мы проделали всего пятнадцать миль, хорошо хоть не к берегу, а нужно выйти еще западнее, между злосчастным мысом и Канарскими островами, - вот тогда любой ветер к нашим услугам, даже северный, а кроме того, там начнется Канарское течение.

Тур вычитал в лоции, что в здешних местах ветер бывает три с половиной дня в году, и почему-то обрадовался - наверно, тому, что практика сошлась с теорией. Правда, выгоды нам от этого совпадения мало.

Движемся толчками, то дернемся, то станем и беспомощно качаемся на крохотных волнах. Дабы лучше держать курс, у нас по носу сооружены гуары, выдвижные кили на манер индейских. Их конструкция вызывала уйму опасений, но они с честью выдержали шторм, немного выручают сейчас, а у мыса Юби, возможно, помогут и более основательно.

Мимо прошли два приличных кита - вот бы запрячь! - а у кормы замечена небольшая акула. Жорж загорелся: половим! - и приволок громадный, полуметровый крюк, нацепили на него кусок колбасы и спустили в океан, там он и обретается безо всякого эффекта.

К вечеру Кей нас порадовал, трудился часа два, как всегда, кропотливо и добросовестно, и приготовил японский суп, рис и салат. Ели, хвалили, благодарили - Кей таял от удовольствия.

Подошла в сумерках акула, может быть, та же, знакомая, поглядела в наши фонарики и скрылась.

Ночь минула совершенно спокойно, я был свободен от вахты и спал. А утром продолжилось то же самое. После завтрака я сменил Сантьяго у рулевого весла - он загнал корабль к югу и никак не мог вернуться на курс, - ветер задувал порывами, и парус полоскал. Появился Норман и стал объяснять, в каком положении относительно друг друга должны находиться ветер, парус и весла, я слушал-слушал и вставил словечко о том, что объяснять, собственно, поздновато, надо исправлять.

- А почему бы тебе не попросить Сантьяго поработать веслом и сдвинуть корму? - спросил он.

- А почему бы мне не попросить об этом тебя? - спросил я.

Безветрие нервирует, заставляет злиться по пустякам - оно же и попросту портит корабль: все многочисленные веревки висят ненатянутые, трутся друг о друга и о дерево, а им наверняка предстоит выдержать еще не один шторм.

Надо сказать, что такелаж на "Ра-2" вообще выполнен не блестяще. Взять хотя бы ванты, слева понадобилось оттянуть их кустарной краспицей - терлись о крышу хижины.

Благоустройство корабля продолжается: сегодня Тур и Карло вплотную занялись санузлом. Он у нас на корме и, конечно, совмещенный: шесть досок перекрещены так, что образуют три клетки. Совершенствовали каждую клетку в отдельности и на свой лад. Заднюю превратили из прямоугольника в овал, в передней подвесили брезентовое ведерко для умывания. Среднюю - продолговатую - снабдили веревочной сеткой с деревянными поперечинами, чем-то ироде гамака, это наша ванна. В ней никто пока что не мылся, очень холодная вода.

Чтобы как-то уберечь погружающуюся в океан корму, решено надстроить фальшборт папирусом
Чтобы как-то уберечь погружающуюся в океан корму, решено надстроить фальшборт папирусом

Перед сном Тур умудрился расслышать лязгающий звук, причем он говорил, что бьет что-то тяжелое по крыше хижины. Я осмотрел крышу и мостик, проверил все щели и ничего не нашел, но Тур упрямо повторял:

- Я ведь слышу!

Наконец оказалось, что это в изголовье постели Карло гремят бутылки с виски.

Ночь выдалась преотвратительная, сильно качало, спал я плохо, крутился, просыпался, встал с тяжелой головой и был на вахте с пяти утра до шести тридцати. Это мы накануне так условились: опасались, что придется туго, и решили стоять но полтора часа. Но ничего страшного не произошло, рассвет наступил серый и неприветливый, океан тоже серый, волны небольшие и частые, потому нас так и качает. Ветер, увы, умерен весьма, больше болтаемся, чем идем.

Сменившись, я долго, старательно и с удовольствием брился, процедура в наших условиях не из приятных, щеки щиплет и саднит от морской воды, хорошо если Норман на связи и можно подключиться электробритвой к генератору радиостанции - так мы обычно и стараемся делать, но сегодня я не стал ждать Нормана, мне хотелось с раннего утра быть свежим: были на то причины.

Появился заспанный Тур, я спросил его:

- Ты помнишь, что сегодня большой праздник?

Он призадумался; потом лицо его осветилось:

- Мы стартовали?!

- Да.

...Загудели буксиры на рейде Сафи, напутственно вскинула руки славная храбрая Ивон - это было ровно год назад, двадцать пятого мая, в восемь тридцать или, вернее, несколько позже, потому что мы тогда не сразу пошли самостоятельно, боялись, что прибьет к берегу, и медлили расцепляться с выводившей нас в море шхуной, пока не сообразили, что тащиться через океан на привязи - не совсем наша задача.

Мы тогда, как и нынче, засиделись в Сафи - провозились с погрузкой. "Ра" стоял не у самой стенки, слишком для него высокой, - между кораблем и молом был промежуточный понтон, и вот сперва мы складывали пожитки на понтоне, а потом уже перетаскивали их на борт, и довольно трудно было все скомпоновать и разместить, грузоподъемность великолепная, а места мало.

Работали однажды всю ночь, намереваясь выйти на следующее утро, но около трех часов пополуночи на мол приехал паша Тайеб Амара и сказал, что ветер назавтра по прогнозу ожидается неудачный, не с материка, а с океана, - мы страшно обрадовались, поехали в гостиницу и спали до обеда следующего дня.

Как представлялось нам в ту пору предстоящее плаванье?

О, во всех подробностях.

Мы могли без запинки рассказывать о путешествиях древних мореплавателей, лихо обосновывали принцип действия рулевых весел, брались с точностью до суток вычислить момент перехода из течения в течение, -

Но попробуй нам кто-нибудь напророчить, что весла тут же сломаются, что без них мы пойдем не хуже, что ужасный мыс Юби дастся легче, чем безобидный архипелаг Зеленого Мыса, что выкинем еду и распилим спасательный плот!

И уж, конечно, никак не могли мы себе представить, что ровно год спустя снова окажемся в море, на почти том же корабле и почти в той же компании.

Сегодня особенно отчетливо ощущалось: не было перерыва, не было - так, наверно, спортсмен не различает, где кончилась первая попытка и началась вторая, - разбежался, прыгнул, сбил планку, отбежал на исходную, снова разбегается - снова и снова, пока не перепрыгнет.

А вместе с тем, если припомнить, - сколько всего случилось за этот минувший год.

Взять хотя бы одного из нас, Сантьяго.

В промежутке между плаваниями ему пришлось: а) оставить работу в университете, поскольку по-хорошему его в экспедицию не отпускали, - правда, ежели путешествие завершится удачей, его наверняка примут обратно; Ь) основательно поболеть; с) вербовать индейцев-строителей, везти их с озера Титикака в Сафи, следить за сооружением папирусного судна.

Ветеран 'папирусного флота' обезьянка Сафи
Ветеран 'папирусного флота' обезьянка Сафи

Вон сколько выпало на его долю. Немудрено, что он порой грустноват, надо устроить так, чтобы он поменьше утомлялся, пока не войдет в колею. Об этом мы по секрету условились с Туром, стояли рядом на мостике, тихо беседовали и медлили разойтись, когда разговор исчерпался, - я закурил трубку, он задумчиво щурил голубой глаз, - а день проходил, наш праздничный день, и не было у нас в его честь ни салюта, ни фейерверка.

Помню шумные праздники на "Ра-1", в прошлом году мы увлекались ими - Первая тысяча миль, Полдороги, и просто Давайте-встряхнемся, и Не-поесть-ли-русской-икорки... Карло готовил особенно вкусный и обильный обед, раскупоривалась бутылка "Кон-Тики" или "Аку-Аку", крепкого, густого, Тур прозвал его "винным супом". Бравурно звучала губная гармоника Нормана, Жорою срывал с меня панаму, швырял ее на ящик и показывал, как мексиканцы пляшут вокруг брошенного наземь сомбреро, -

Нынешнюю дату отметили неожиданно тихо. Видно, особая это годовщина - годовщина начала пути.

А ночью океан преподнес нам подарок, лучший, какой только мог. Мы благополучно миновали мыс Юби, спокойно, как по маслу, даже не заметив, - лишь из утренних выкладок Нормана стало ясно, что событие, к которому напряженно готовились, - позади.

В прошлый раз по поводу Юби тоже было много тревожных предчувствий. В решающую ночь вызвался дежурить Сантьяго, он глядел во все глаза и слушал во все уши, поутру в тусклой дымке увидел приближение чего-то непонятного и разбудил Тура. Непонятное надвигалось неотвратимо - и оказалось не мысом и не рифом, а танкером из Гавра. Танкер оглушительно проревел сиреной, описал вокруг нас приветственный круг и удалился, а Юби, как выяснилось, был уже далеко за кормой.

К вечеру разгулялся ветер. С наступлением темноты он стал очень сильным. На вахте был Кей, Тур, уходя спать, спросил его: "Как дела?" - "Нормально".

Через пять минут пушечно хлопнул парус - и началось.

Мы вылетели на палубу, в кромешную черноту. Тур ринулся на нос и кричал оттуда, чтобы выбирали правый шкот. Мы так и делали, но ответов наших он не слышал из-за ветра и кричал все истошнее. Впрочем, не один он - все кричали и суетились, отвыкли от авралов. Норман пытался развернуть корму веслом, его сменил Жорж - безрезультатно, парус бешено бился, и рей колотил по мачте, и корабль трепетал под ударами волн.

Осознав, что подобными средствами положения не изменить, решили выбросить плавучий якорь, он вроде парашюта, наполняется водой и тормозит, помогает стать по ветру. Норман занялся якорем, я - веслом, оно рвалось из рук и пару раз вздернуло меня над бортом, спасибо страховочному концу, хоть он и чуть не перерезал меня, впившись в живот. Я греб минут пятнадцать, корабль начал разворачиваться, теперь скорей потравить натянутый шкот, вернуть парус на место - но все забыли, что якорь уже не полезен, а вреден, не вытащили его, и "Ра" закрутило вновь.

Начинать сызнова - зла не хватало. Попробовал было грести, но руки одеревянели и не слушались. Налег на весло телом, прижал его к стенке хижины - и почувствовал, что корму повело, повело, - это на носу Норман и Жорж вытащили левую гуару. Раньше бы додуматься - кили ведь тоже как рули, для того мы их и ставили.

Эй, про якорь опять не забудьте!

Конец якорного линя был в руках Мадани. Мадани, как мне показалось, что-то не слишком напрягался, - я подскочил со зверской рожей, кляня его на чем свет, перехватил веревку, дернул - и осекся.

Тянули "парашют" в шесть рук - как в сказке про репку - Мадани, я и подоспевший Сантьяго, подтягивали, гасили купол и за этим занятием чуть не проворонили шкот, едва успели перезакрепить его в последнюю секунду, иначе прибаутка была бы другая, про белого бычка, - мало радости и вообразить такое.

Настала пора перевести дух. Кей, бедняга-вахтенный, места себе не находил от горя: столько доставил хлопот! Мы хором утешали его, убеждали, что он ни при чем, что это ветер переменился, что на "Ра-1" это случалось с нами едва ли не каждый день.

Постановили, что до утра вахты будут сдвоенные: в одиночку корабль на курсе не удержишь. Ничего, зато отлично идем: семьдесят три мили за сутки, очень даже неплохо. Нам скорость жизненно важна, как самолету, теряющему высоту. Дело в том, что мы тонем.

Нет, это, пожалуй, слишком громко и безответственно сказано; мы всего лишь оседаем, набухаем, пропитываемся - естественный процесс, чуть-чуть более интенсивный, чем ждали.

Такелажные работы
Такелажные работы

Жорж со смехом рассказывал, как во время аврала, вытаскивая гуару, они с Норманом внезапно превратились в штангистов: между гуарами и корпусом лодки были проложены тонкие папирусные снопики, чтобы кили не терлись о борт, - так вот, эти снопики оказались словно не из соломы, а из свинца. А между прочим, их, по теории, не должно было смачивать: перед отплытием их специально покрыли вазелином.

- Мне почудилось, что я на "Ра-1", - веселился Жорж.

Я подумал: похоже. Только сейчас у нас десятый день пути, а тогда беспокойство возникло уже на третьем, туманное, смутное, - мы даже перед собой стеснялись его обнаружить:

" ...Предыдущую ночь дрейфовали, держа в качестве стабилизатора плавучий якорь, что слегка повредило нам - правая сторона кормы осела больше левой, вообще мы с самого начала (еще в Сафи) перегрузили правую сторону, а кроме того, и волны, и ветер идут все время справа. Корабль слегка косит на правый бок..."

Это из моего прошлогоднего дневника, запись от 27 мая. Дальше - жизнерадостные строки о том, как все великолепно и как неправы специалисты-папирусологи, больше двух недель на плаву нам не сулившие.

А уже 28 мая я записал вот что:

"Нас заваливает на правый бок. Волны идут справа, папирус с этой стороны намокает больше. Если не вмешаться, наша палуба может стать правым бортом, а левый борт - палубой. Тур считает, что большой парус исправит положение, но и не сбрасывает со счетов перераспределение груза.

...Завтра весь груз будет перемещен с правого борта на левый и ближе к носу..."

С того дня перетасовка багажа стала нашей постоянной и естественной обязанностью. Кувшины с водой и с пищей мы без конца перетаскивали их с места на место, снова и снова находя для них точку, позволявшую уравновесить качели, один конец которых оседлал океан.

Иногда нам казалось, что весы выровнялись, -

"7 июня. Лодка ведет себя прекрасно", -

Но океан усаживался поудобнее, и -

"8 июня. Кренимся на правый борт, и довольно значительно, вся правая половина кормы пропиталась водой, под ногами хлюпает, будто забрел в болото".

К тому времени мы уже понимали, что беда не только - и не столько - в размещении груза, - виновата сама лодка, качество ее постройки.

"...Я заметил, что вообще правая сторона сделана хуже, чем левая, папирус уложен не так тщательно, местами вылезает из-под веревок, коробится. "Да, - ответил Тур.- Левую сторону делал Муса, а правую - Омар..."

"...Теперь очевидно, что лодка должна быть идеально симметричной (имея в виду вес и объем папируса), иначе неизбежен крен, а при крене сразу возникает порочный круг: чем больше намокает папирус, тем он тяжелее, чем он тяжелее, тем глубже в воде и больше намокает, и так далее".

Золотые слова! И все-таки мы опять споткнулись на той же колдобине. "Ра-2" не вполне симметричен. Правда, его слабое место - уже не корма, а нос. Волны заливают нос и уходят, просачиваясь между "сигарами", папирус успевает намокнуть, а высохнуть не успевает, и свинцово-тяжкие снопики, насмешившие Жоржа, ничего веселого не предвещают.

"14 июня 1969 г. После завтрака собрались в хижине и долго дискутировали, обсуждали возможные варианты освобождения кормы. Всем ясно, что затопление ее будет прогрессировать. Тур попросил Нормана показать на карте, где мы находимся, и сказал, что, возможно, придется пристать к одному из островов группы Зеленого Мыса, дабы укрепить корму имеющимся в запасе папирусом".

История повторяется. Сперва как бы в шутку, потом все настойчивее возникают на борту разговоры о промежуточном финише, о том же Зеленом Мысе или даже об Африканском побережье - пришвартоваться, вытащить лодку, просушить на солнышке. Но Тур, в отличие от прошлого года, и слышать об этом не хочет.

Как всегда, он возражает по пунктам.

Во-первых, корабль на берегу будет сохнуть очень медленно и нет гарантии, что не сгниет внутри.

Во-вторых, до островов Зеленого Мыса три недели ходу, а до Барбадоса - шесть, всего вдвое больше.

В-третьих, даже если весь "Ра" уйдет вглубь, мы сможем продолжать плаванье, ибо кабина задумана как самостоятельный поплавок, получится что-то вроде подводной лодки в позиционном положении.

Но самое главное, до этого же еще не дошло, и когда еще дойдет, и дойдет ли? "Ра-2" совсем не так плох!

Вот уж что верно, то верно. Пусть до Барбадоса на самом деле не шесть недель, а восемь, пусть плавучесть хижины никто не испытывал, но последний тезис вне всяких сомнений. "Ра-2" держится молодцом, его погружение пока что не доставляет нам конкретных неудобств, эффект его - чисто отвлеченный, абстрактный, да, пожалуй, эмоциональный - мы весьма отчетливо помним последние дни "Ра-1":

"24 июня. Состояние правого борта и палубы неважное. Папирус местами разъехался, очень сильно наклонена вправо кабина, ходить по палубе невозможно - только по борту".

"29 июня. Не вызывает сомнений, что мы погружаемся больше и больше, хотя и медленно: несомненно также, что мы не сможем затонуть, но что "Ра" будет затоплен по палубу - это точно".

"3 июля. Вода притягивает к себе "Ра". Она свободно переливается через правый борт и стоит на палубе озером".

"9 июля. Справа рвутся веревки, связывающие папирус, весь правый борт ходит ходуном и грозит оторваться от нас..."

А начиналось тоже с малого, едва заметного, - что-то где-то перекосилось, набухло, намокло, - нет, повторения этой истории мы не хотим. Лодка построена не идеально, лодка перестояла в порту, зря расходуя запас непотопляемости, - но поздно теперь об этом жалеть, и бранить, кроме себя, некого - нужно выпутываться, и чем раньше, тем лучше.

Собрался совет: капитан, провиантмейстер, кок, врач. Пролистали книгу, где учтены запасы нашего продовольствия, и приговорили к выбросу добрую треть.

Описание акции опускаю. Меня с детства учили беречь хлеб, ругали, если крошку ронял па пол, - а тут за "Ра" потянулся длиннющий шлейф, плыли норвежские, египетские, русские хлебцы, плыли рис и кофе, макароны и сухофрукты, -

Прости нас, Ивон!

Радовалась одна обезьяна. Мы наполовину завалили провиантом корзину, где она днем сидит, она никогда не видела такого изобилия и лопала все подряд без разбора.

Надо, кстати, рассказать, что едят на "Ра".

Самая краткая информация по этому вопросу выглядит так (высокоученый труд "Медицинские проблемы экспедиции "Ра", автор - Ю. Сенкевич):

"Был определен необходимый перечень продуктов с учетом их калорийности и полноценности. Некоторые трудности возникли в связи с тем, что руководитель не хотел использовать консервы и поэтому рацион был однообразен, что компенсировалось количеством. Никаких других проблем с продовольствием не возникало".

Очевидно, как к любому научному труду, к этим строкам необходим комментарий.

Почему "руководитель не хотел использовать консервы"? Понятно почему: потому, что в меню древних широт и тушёнки не имелось - и, кроме того, немножко из-за недоверия к консервам вообще, учитывая жаркий климат.

- Мы будем есть овощи, - мечтательно говорил Тур, - будем есть свежую рыбу...

Овощи испортились моментально, так же как и омары, и яйца, и молоко в пакетах, - молоко-то можно было бы и употреблять, хотя бы в виде простокваши, но Тур выплеснул его, не дав как следует скиснуть.

А рыбы что-то до сих пор нет. Раньше мы ее и не ждали - шли между открытым океаном и шельфом, то есть как раз по меже двух рыбных пастбищ. Но теперь ведь мы в океане! Сегодня Жорж вновь повесил фонарь, пытался подстрелить корифену, но ничего не вышло, мелькнули две-три рыбки - и все.

Сантьяго присел на корме с удочкой. Вид у него блаженный.

- Все рыболовы чокнутые, - говорю в пространство.

Сантьяго молчит. Обдумывает отповедь подостойней.

- Рыболовы - лучшие люди на земле, - отзывается он наконец. - Рыболовы и антропологи.

- Держи, лучший человек, - всыпаю ему в ладонь таблетки.

Это - витамины, без них нельзя, пища идет в основном сушеная да крупяная.

Характерный диалог перед завтраком:

- Опять овсяная каша!

- Весь мир ест утром кашу.

- Так скоро лошадьми станем.

- Ничего, зато полезно.

Сейчас-то я к овсянке привык, а помню, в прошлом году однажды опоздал к столу, все уже поели, только Тур доканчивал, и как я посмотрел, что в тарелке, - захотелось, не пробуя, сказать ("спасибо". От Тура это, разумеется, не укрылось.

- У вас едят овсянку?

Со вздохом:

- Едят.

- Тоже на завтрак?

- Угу. Только я ее не люблю.

- Почему?

- Жена закармливала меня этой кашей, с тех пор неприятное воспоминание.

- Воспоминания обычно все со временем становятся приятными.

- За исключением этого, - буркнул я и заработал ложкой...

В общем, бедные мы, бедные - но не слишком нас жалейте.

Хоть и побросали кое-что за борт, хоть и кур в этом году не поели вволю из-за плохих примусов - в наших закромах съестного немало и не так уж однообразен наш рацион.

День начинается с посвистыванья - фи-фу-фа-фи-фу - это Карло поднялся раньше всех, погремел на камбузе кастрюлями и сигналит, что кушать подано. Он по доброй воле взял на себя поварские заботы, еще с прошлого плаванья, с начальных его дней, - незабываемо роскошным событием явился тогда первый на "Ра" горячий суп, рисовый, с томатами и курицей. Как мы его поглощали! Как славили Карло! Как, уже наевшись, не имели мужества отвалиться!

Карло - отличный кок, щедрый и изобретательный, и в то же время экономный, у него все идет в дело. Осталось со вчера немного курятины и немного ветчины - призывается присяжный дегустатор-нюхальщик Жорж, он обнюхивает и сортирует - кусок в море, кусок в котел, затем добавляются картошка, свекла, морковь плюс вода, наполовину морская, для экономии, все кипятится - и пожалуйста, готова похлебка, хорошая, наваристая, только картошка впитала запах моря и не совсем свежего мяса.

Есть на "Ра" и другие фирменные блюда. Например, фруктовый суп из концентратов. То есть он суп как суп, иными словами - компот, но вкус у него совершенно особый.

Случилось это, как сейчас помню, девятого июня прошлого года. Мне захотелось пить, я пошел к канистре, отлил из нее в стакан, хлебнул и поперхнулся: вода отдавала кислятиной. Заглянул в канистру, а там - мутная желтоватая жидкость, в которой плавает невесть что. Я - к Карло:

- Откуда вода?!

- А из бурдюка. Плесни, кстати, в кастрюлю, пора ужин варить.

- Карло, никак нельзя, эта вода плохая!

- Почему плохая? Тур велел.

Я побежал к Туру и взволнованно стал объяснять. Он слушал и улыбался снисходительно.

- Это не грязь, а смола, ее использовали древние мореплаватели для консервации. А запах - ерунда, для супа вполне сойдет.

И, представьте, - сошло! Вечером мы с аппетитом уплетали фруктово-смоляную болтушку, просили добавить, и потом, много позже, когда где-нибудь в московской столовой мне приносили компот, приготовленный по строгим сухопутным правилам, чем-то он разочаровывал, чего-то важного в нем не хватало.

Карло ревнив; он строго следит, чтобы его кухонные прерогативы соблюдались и уважались, помощников на камбузе терпит лишь для черной работы и в то же время не прочь при случае шваркнуть - фигурально говоря - колпак оземь: "Справляйтесь как хотите, а я удаляюсь от дел!"

Иногда, впрочем он добровольно уступает фартук и поварешку. В прошлом году - четвертого июля, в День независимости США, - честь приготовления ленча была доверена Норману, и тот сотворил такую яичницу, что и сейчас я, бывает, прикидываю, застанет ли нас и нынче четвертое июля в море.

Норман стряпал с огромным удовольствием и старанием - сперва поджарил бекон, затем слил жир, затем слегка бекон подсушил, затем наконец бросил на сковородку яйца и священнодействовал еще минут пять, пока мы не принялись понукать Америку от имени всего остального мира.

Но главные переживания наступают, когда в кухмистерство включается Жорж.

Жорж - человек порыва и вдохновения, и никогда не знаешь, чего от него ждать. Какао, сыр, египетская икра - значит, Жорж был не в ударе, что от завтрака требовать - наелись и ладно. Но зато уж если его разберет - тогда начинаются чудеса. Возникают откуда-то пирожки с медом - это на "Ра" - то, посреди океана, на утлой палубе! - или солонина, пахнущая свежим горошком, с гарниром из горошка, пахнущего солониной, и все это побрызгано лимонным соком, назло канонам, вопреки рецептам, кулинарные мэтры переворачиваются в гробах, - а вкусно!

Типичное произведение Жоржа: рисовая каша с томатным соусом и лимоном, туда накрошено черного хлеба и всыпано невероятное количество перца. Попробуйте - только обязательно заешьте финиками и ломтем арбуза, а в случае чего - зовите, я как врач немедленно приду на помощь.

Или еще можно сделать так: выпить, извините, водки, закусить картошкой, тут же перейти к шоколадному пудингу, а потом вернуться к картошке. Данным образом мы в прошлом году отметили пройденные тысячу сто миль, а наутро весь экипаж во главе с капитаном коллективно проспал!

...Кончается обед, за столом - Тур, Норман, я. "Все, - говорю.- Хватит. Достаточно". Тур смеется: "Ну и русский", - и продолжает уплетать курицу. Норман держится еще чуть-чуть и тоже сдается. Тур в одиночестве закрепляет победу, со всех сторон сыплются шутки: "Бедная Неон, нелегко его прокормить". Тур невозмутим. В Таблице Уровня Аппетита, составленной Жоржем, у него коэффициент 95. У Нормана по той же таблице - 87, у меня - 73 (цифра, как мне кажется, несколько заниженная) - и так далее, по убывающей.

Забыли мы только у Жоржа спросить, чей уровень он принял за 100.

...С носа долетает дразнящий запах, темнеет, притомились мы слегка за день. Карло и Сантьяго долго варили солонину в воде из бурдюка, обжарили ее с чечевицей, получилось довольно неплохо.

- Это пища древних моряков, - растроганно вздыхает Тур. - Все великие географические открытия сделаны на солонине. Недурно бы к ней русских сухариков!

Тур помнит их вкус еще со времен войны, когда ему - младшему офицеру британских вооруженных сил - пришлось быть в Мурманске. Он не знал ни слова по-русски, ему посоветовали: "Вы им просто улыбайтесь!" На следующий день Тур, иззябший, голодный, стоял на палубе советского торпедного катера. Угрюмый сопровождающий поглядывал на иностранца с недоверием, и тогда Тур улыбнулся, широко, как мог. Русский в ответ улыбнулся еще шире, взял Тура за руку, потащил в кубрик и угостил сухарем, разломив его пополам.

По специальному заказу Тура я захватил с собой из Москвы 50 (!) килограммов сухарей, они были наряду с медикаментами основным моим багажом.

Итак, появляются сухарики и солонина, начинаем жевать. Мясо слегка напоминает резину. "Да, - соглашается Тур, - его надо варить и варить! Тогда будет суп, а не..."

Раздается подозрительный хруст, и Тур выплевывает на ладонь обломок зуба!

Нет, это не зуб, а пластмассовая полукоронка, отвалилась, не выдержала сухаря.

- Вот, пожалуйста, - социалистический хлеб, - язвит Сантьяго.

- Не хлеб социалистический, а зуб капиталистический!

Тур хохочет. Он запомнит эту реплику, запишет ее в блокнот и использует в своей будущей книге как пример самой острой политической дискуссии на борту "Ра-1".

А дискуссии, молниеносные и, как правило, шутливые, нет-нет и возникают. Никто вроде бы не старается "обострять", на шпаги надеты каучуковые шарики, но шариком тоже можно ударить чувствительно. Вот Норман рассказывает Абдулле про Америку, Сантьяго толкает меня локтем: "Скажи, скажи ему, что в Америке негров вешают!" Норман краснеет, надувается и пускается в подробнейшие, явно уже не для Абдуллы, а для нас, рассуждения по поводу расовых проблем. Или - в другой раз - тот же Сантьяго начинает шуточки насчет культа личности, а я в ответ стараюсь уколоть его - испанца - по линии Франко.

Все это - в прошлом году, нынче намеков меньше, если уж начинаем говорить на эти темы, то серьезнее.

Жорж (мне): Вы несвободная страна, вы не можете поехать за границу, когда хотите.

Я: А какую страну ты можешь назвать свободной? Марокко?

Он: Да, каждый марокканец может выехать, если захочет.

Я: Вернее, если сможет?

Он: Да, если есть деньги.

- А где он их возьмет?

- Это уж его дело.

- А ты знаешь, что марокканцы даже внутри страны не могут передвигаться без специального разрешения?

- ?!

Жорж смущен. Призывается в арбитры Тур:

- Юрий прав. Однако предлагаю России и Африке мирное сотрудничество. Не заняться ли вам снопиками?

Это ужасно нудная и неблагодарная работа. Снопики из-под гуар, те самые, набухшие, грузные, с трудом вытащенные на борт, требуется развязать и разобрать по стебельку. И счистить с каждого стебелька вазелин, с тем чтобы использовать его повторно. У нас не осталось вазелина, а нужно смазывать пазы, в которых ходят весла; дерево отсырело, весла поворачиваются туго, и после двух часов вахты рук не чувствуешь, сжать кулаки невозможно, ладони в твердых мозолях- "вроде обезьяньей задницы", шутит Жорж.

Покончили со снопиками - взялись за кувшины. Переместили половину их с правого борта на левый, привязали накрепко - пока возились, и вечер подошел.

Между прочим, я попробовал провести психологическое обследование нашего сна. Предложил вопросник Туру и Норману, они отнеслись к ответам на него с невероятной серьезностью. Особенно много хлопот им доставил вопрос о содержании сновидений, оба не могли их вспомнить, жаловались, что часто просыпаются, так как стараются не забыть, что снилось.

А спим мы вообще не очень хорошо. Хижина маленькая, тесно, порой душно. И у каждого свои заботы и хлопоты с постелью; меня они так допекли, что я отчаялся, плюнул и оставил все как есть.

Если помните, мое место - в правом переднем углу, между Жоржем и стенкой хижины. Стенка прогнулась, матрац сполз в щель, образовался горб, с которого я сваливаюсь то влево - и тогда Жорж пихает меня обратно, - то вправо, вплотную к стенке, а в нее бьют волны и ощущаешь океан непосредственно спиной.

В прошлом году я спал там же и тоже скатывался, ибо "Ра" имел правый крен, а Санти, спавший рядом, стремился меня догнать. Однажды он предложил лечь иначе, не вдоль кабины, а поперек, но вышло не лучше. Я попробовал подсунуть под матрац обломок весла, возился долго и опять ничего не добился.

Ночь для меня всегда наступает внезапно и застает врасплох, потому что забываю заранее подготовить свою постель - очистить ее от всякого барахла, брошенного за день: рубашка, фотокамера, записная книжка и прочее, все это валяется как попало. Включаю фонарик и рассовываю вещи - частью в плетенку па стене, частью по настенным крючкам. Стряхиваю крошки со спального мешка - из-за жары я сплю не в нем, а на нем, и поэтому он перевернут ничком, чтобы не мешала "молния". Одеяло - здоровенное полотенце - провалилось, разумеется, между ящиком и стенкой, вытаскиваю его. Ложе готово. Теперь надо выглянуть наружу, проверить, надежно ли висят у входа джинсы, рубашка, носки, свитер, кожаная куртка. Я их оставляю вне кабины, потому что одеваться в темноте да еще спросонья очень неудобно.

Теперь - спать. А спать не хочется, сейчас всего десять вечера, а в четыре утра мне на вахту. Снотворное, что ли, принять? Жорж и Сантьяго клянчат его постоянно, я тоже порой к нему прибегаю, но тогда совсем уж трудно подниматься, перетерплю.

Ворочаюсь, кручусь, мысли, явно не подходящие и уж во всяком случае не своевременные, лезут в голову.

Только что, кажется, закрыл глаза - и слышу голос Тура, он зовет с мостика. Значит, пора.

- Да, да, - отвечаю спросонок по-русски, - иду.

Пробираюсь между телами спящих, по диагонали, нацеливаясь на свободное место Тура. Бух! Я на его постели. Теперь можно оглядеться.

Ноги, одни ноги вокруг!

Ноги спящего, на мой взгляд, так же много говорят о характере человека, как лицо и руки. Вот Норман - он несет свои ноги упорядоченно, параллельно одна другой; ноги Сантьяго переплетены и завиты в сложный клубок, так же как и его мысли и чувства. Ноги Жоржа, рубахи-парня, открыты и развернуты. Карло, кажется, и во сне карабкается по горам, опираясь в основном на левую, так как правая у него когда-то была сломана и плохо сгибается в голеностопе.

Да, многое могут сказать ноги спящего, жаль, раньше не обращал на это внимания, ведь и ноги спящей женщины тоже могут о чем-нибудь сказать...

На четвереньках лезу к выходу, посвечиваю фонариком - ну конечно, одежда свалилась, где носки? Вот носки, теперь рубашка, далее самое трудное, джинсы, они заскорузли, набухли, влезаю в них, как, вероятно, влезали в лосины гусары. Свитер (опять забыл вывернуть его накануне), кожаная куртка, шапочка. Здесь ли трубка и табак? Табак со мной, а трубку - она у нас на двоих - должен был оставить над входом в хижину Карло. Теперь еще эту тетрадь в полиэтиленовом переплете достать с подвесной полочки...

Вроде готов; нет, забыл помазать нос кремом. Нос мой - враг мой, беда моя, всегда облезает.

Лодку швыряет из стороны в сторону, равновесие держать трудно - в одной руке фонарик, в другой - тетрадка, - берегусь всячески и все же наступаю на прощанье на Карло, он, не просыпаясь, что-то бормочет, ругается, вероятно. Забыл страховочный конец, ищу. Это занимает еще минуту, а Тур стоит на мостике, ждет; пока я не поднимусь, он не уйдет оттуда. Страшно неловко. Мне еще надо попить, а также наоборот, иду спотыкаясь сперва на камбуз, отыскиваю свою сумку с посудой, достаю флягу, пью. Затем путешествую на корму. И наконец забираюсь на мостик. Пятнадцать минут просрочил! Но что делать, иначе не могу, я ведь потому и просил будить меня пораньше, с запасом.

Тур не сердится, говорит, как обычно:

- Будь внимателен и осторожен. Страховку не забыл? Старайся держать вест-норд-вест. Заметишь что-нибудь интересное - запиши в блокнот.

- Хорошо, доброй ночи!

Остаюсь в компании с рукоятью рулевого весла и светящейся картушкой компаса - ее выпуклый прозрачный глаз вращается из стороны в сторону и все время старается отвернуться. Начинается наш двухчасовой поединок: я сражаюсь веслом, а в союзниках у компаса - ветер и океан.

Чуть-чуть зевнул, и картушка уже стремительно скользит влево, и я напрягаюсь, поднимаю рукоять, натягиваю веревку, в петле которой она скользит, и замираю в ожидании - пересилил или нет. Глаз по-прежнему косит влево, но вот он пошел обратно, медленно-медленно, а потом все быстрее - тут главное его опередить. Распускаю петли на веревке и толкаю рукоять. Опередил, очень хорошо. Стрелка застывает на цифре "305" и вновь начинает колебаться - туда, сюда, куда? Ага, вправо - еще слегка рукоять вниз, нет, теперь "Ра" пошел влево! Скорее вверх!

Временами компас обманывает, успокаивает, и вот уже в его прозрачном нутре видны какие-то не идущие к делу картинки, кто-то там улыбается, подмигивает, являются мысли о смуглой и бархатистой, пахнущей морем женской коже и мягких губах... Трах! Хлопок-выстрел огромного паруса! Скорее-скорее, пока корабль не пересек мертвую точку, после которой развернуть его возможно только авралом! Рукоять выворачиваю до отказа, хватаюсь за шкот, тяну к себе, а он рвется, хочет сбросить с мостика за борт, упрямый, своенравная тварь! Вот, кажется, натяжение ослабло, гляжу на компас - пополз вправо, слава богу, обошлось, и скоро уже будить Жоржа. Закуриваю, и опять хлопок, и все вышеописанное происходит сначала.

Ночь неприятная, ветер порывистый, сильный, и его направление не совпадает с движением волн, получаются "ножницы", они нас растаскивают, сбивают с курса и с толку.

Иногда уйти с вахты еще сложнее, чем заступить на нее. Помню, в прошлом году была у меня одна такая ночь: она сама по себе далась нелегко, парус полоскал, весло выпадало из крепления, - и вот я отстоял свое и, взмокший, измотанный, отправился было будить Карло, но заметил, что ходовые огни не горят. Пришлось лезть на мачту, отвязывать фонарь - зажечь его наверху невозможно, ветер гасит спичку, - спустился и увидел, что выгорел керосин, значит, нужно заправить. Заправил, полез снова, прикрепил, потом пошел проверять другой, на мостике. Там - та же история. Наконец все сделал, записал показание компаса и растолкал Карло - к его радости, оказалось, что за всеми этими занятиями я простоял лишний час.

Но, пожалуй, самая тяжкая вахта выпала мне на долю в конце плавания на "Ра-1", после аврала, о котором еще расскажу. Не было в ту ночь ни ветра, ни волн, но было безумное желание спать, я засыпал стоя, засыпал сидя, все с себя сбросил, остался в трусах, пошел на нос, благо не требовалось следить за компасом, и там, на холодке, чуть-чуть пришел в себя. Попил воды, поел чернослива, оставшегося от ужина, присел у входа в хижину на бухту каната, специально, чтобы понеудобнее, и так дремал, засыпал и просыпался каждую минуту. Ровно в два ночи разбудил Абдуллу и, не дожидаясь, вопреки порядку, пока он вылезет из хижины, пробрался на свое место и рухнул.

...А вообще я люблю стоять на вахте. Эта работа доставляет мне удовольствие.

Первые минуты чувствуешь себя не очень уверенно, а потом словно срастаешься с кораблем, мостиком, веслами, океаном и ветром. Только вот рукоять весла - иногда она движется свободно, как по маслу, но чаще ее приходится толкать или тянуть с усилием, в несколько приемов. Вазелин мало помог.

Здесь, па мостике, головой тоже нужно работать, не только руками. Позавчера мы стояли вдвоем с Сантьяго, я - на правом весле, Сантьяго на левом. Когда стрелка компаса подходила к критическому румбу, я говорил: "Давай!" - и Сантьяго подключался. И вдруг нас осенило: а что если держать левое весло не в нейтральной позиции, а в активной, "на поворот"? Оно будет тогда противостоять рысканью лодки заранее.

Закрепили весло в новом положении - и поняли, что совершили величайшее открытие. Больше мы не имели хлопот. Вахта прошла спокойно.

Сегодня опять не порулишь в одиночку. Погода испортилась еще с вечера, а ночью, проснувшись, я испытал самый настоящий, банальный страх. Даже в хижине чувствовалось, с какой необычайной скоростью мы летим. Океан ревел, корабль бросало, в дверном просвете появлялись и исчезали огромные пенные гребни... Холодок стал карабкаться по позвоночнику. Но тут я услышал голос Сантьяго, он звал меня на вахту, и бояться уже времени не было, надо было работать.

Такого шторма я еще не видывал! Не менее семи баллов. Волны высотой с трехэтажный дом шли бесконечной размеренной чередой, когда мы забирались на их гребень, казалось, что разверзается бездна. Сантьяго на этот раз не дал мне правое весло, видимо, решив самоутвердиться, и я два часа простоял "на стреме", изредка помогая.

Мы неслись как на крыльях; к сожалению, прямой курс держать было невозможно, амплитуда зигзагов достигала сорока градусов, а то, пожалуй, еще две-три такие ночи, и мы пролетели бы половину пути.

К утру ветер немного стих и океан поуспокоился. Я помылся после вахты и, проходя мимо мостика, заглянул под него - там сейчас почти ничего нет, все оттуда выброшено или перемещено, остался только подвесной моторчик, да ящик со столярным инструментом, да четыре канистры с водой. Мне показалось странным, что канистры разбросаны, я проверил одну - пусто! - другую, третью, четвертую - везде пустота!

Вот это уже совсем непредвиденное осложнение.

Начиная с этой страницы, вода все чаще будет упоминаться в моем повествовании. Есть смысл о ней поговорить.

Помню, как нервничал я в самые первые дни свои в Сафи. Корабль уже в пути, его везут из Каира; в порту Сафи найдена тихая заводь с баржей-понтоном, возле которой "Ра" будет намокать; Пеон, Жорж, Карло свозят понемногу к понтону продовольствие; час отплытия не за горами, а воды нет! Ни капли из полутора тонн, которые решено с собой захватить! А я за них ответственный!

Мне чудилось, что кое-кто уже поглядывает на меня с сомнением: вот так русский врач, не поторопился ли Хейердал заключить с ним контракт?

А что я мог сделать?

В Сафи водопровод так называемого полузакрытого типа, вода из артезианских колодцев течет в город по террасам, и анализы вновь и вновь подтверждали, что такую воду вряд ли безопасно брать с собой в океан. Храниться-то ей не меньше двух месяцев!

Я держал контакт с городской санэпидемиологической станцией, мне предлагали источник за источником, которые приходилось браковать один за другим, - пока наконец на сцене не появился месье Шанель.

Кто порекомендовал к нему обратиться, сейчас подзабылось, но встреча с месье Шанелем оставила в памяти весьма приятный след.

Мы приехали к нему на ферму, он привел нас к своему роднику, достал из сейфа бумаги столетней давности, с подписями всевозможных английских лордов, французских миллионеров, американских генералов - все они когда-то имели случай испить воды из родника месье Шанеля - видимо, Шанеля-отца и Шанеля-дедушки, поскольку нынешнего еще на свете не было, - и все не пожалели в адрес родника благодарственных слов.

На вкус вода была превосходна, бактериологические пробы не разочаровали, и к длинному списку клиентов месье Шанеля прибавилось имя Тура.

Мы брали воду в глиняные амфоры здешнего же производства - город Сафи, кроме своих сардин, славится и керамическими изделиями. Добавляли специальный консервант. Забивали круглой пробкой и заливали сверху гипсом.

Часть воды налили в бурдюки. Тут над консервацией хлопотал Тур, он, если помните, использовал рецепты древних и обеспечил тем самым пикантный привкус нашему фруктовому супу.

А около пятисот литров мы решили хранить в пластиковых канистрах, в качестве неприкосновенного запаса, - и припрятали их подальше от бдительного ока репортеров, дабы не скомпрометировать идею "Ра".

Воды было много. Ее пили без нормы, в ней варили, она просачивалась сквозь гипсовые пробки - кстати, пробки эти надежд не оправдали, слишком они гигроскопичны, и в теперешнем плавании мы поменяли гипс на парафин - несколько амфор мы попросту выбросили в трудные штормовые минуты, - и все равно, повторяю, воды было много.

Мы даже некоторое время не протестовали, когда Абдулла использовал пресную воду для своих ритуальных омовений, хотя это уже было излишней роскошью.

Вероятно, воспоминания о царившем на "Ра-1" водном изобилии несколько вскружили нам голову: планируя загрузку "Ра-2", мы уменьшили наши питьевые запасы. К чему везти лишний балласт? Опыт показывает: два литра в день на человека - вполне достаточно!

Более того - освобождаясь от излишков продовольствия, мы заодно избавились и от трех кувшинов с водой, от целых трех! - и это произошло позавчера, а сейчас я гляжу на пустые канистры, на выбитые пробки и подсчитываю: за сутки потеряно сто восемьдесят литров, это наш двенадцатидневный рацион!

Трагедии нет, но с сегодняшнего дня переходим на экономный водный режим.

Настроение тем не менее хорошее, команда у нас отличная, и новички великолепно вписались, особенно Кей, всегда спокойный, очень вежливый - он с утра до вечера трудится, как правило, вместе с Карло. Они души друг в друге не чают, кличут один другого "маэстро", -

Вот Кей вернулся с вахты. Тур спрашивает:

- Ну как, трудно было?

- Нет, Тур, не трудно.

- Но временами трудно?

- Да, временами очень!

У Кея сейчас большие заботы. Вчера или позавчера Тур обмолвился, что до сих пор никто не удосужился снять для фильма плавающих вокруг "Ра" акул. Исполнительный Кей принял это замечание близко к сердцу, соорудил себе на мачте площадку и просиживает на ней часами, караулит с камерой наготове. И как нарочно - пока Кей на мачте, акул нет, только он спустится перекусить - пожалуйста, вот они.

...А нос нашего корабля продолжает между тем оседать.

Сегодня 28 мая, двенадцатый день пути. Последние два дня то и дело видишь: прошествовали на носовую палубу то Жорж с Сантьяго, то Сантьяго с Норманом, встали, огляделись, о чем говорят - не слышно, да и так ясно, о чем.

Тур настроен оптимистически: строители лодки обещали, что "Ра-2" будет плавать не меньше полугода. Однако ведь индейцы не имели представления ни об океанских волнах, ни о количестве груза - не так ли, Тур?

Он упрямо пожимает плечами. До чего спокоен - прямо зависть берет!

Что ж, пускай мы люди пугливые, пусть мы паникеры - мы решили, что с носом надо что-то предпринимать, и собрались прежде всего убрать с носовой палубы все лишнее - деревянный настил, клетку (в ней раньше жили куры), которая служит нам столом, и так далее. Я пошел за санкцией к Туру. Тур внимательно выслушал.

- А как мы будем есть?

Я оторопел.

- Как мы будем есть? - повторил Тур. - Я не хочу держать тарелку на коленях.

- Главное все-таки доплыть до Барбадоса.

- Верно, но я не хочу устраивать на корабле свинарник. Свинский образ жизни скажется на моральном духе экипажа.

- Для меня главное доплыть, - вмешался Жорж, - а уж как я доплыву, неважно, - королем или свиньей.

Тур покосился на меня, не нашел во мне сочувствия и вздохнул:

- Хорошо. Согласен, что нос надо по возможности открыть, пусть подсыхает, да и легче он станет. Действуйте.

Мы с Жоржем взялись за дело, Тур через полчаса принялся помогать. Мы уже вытащили клетку из пазов и понемногу ее разрушали, но Тур остановил нас:

- Если оставить только решетку, которая почти ничего не весит, из нее можно соорудить неплохой стол.

- Что?! Стол?!

Мы ведь забыли и думать о столе, считали, что стола не будет, что вполне сможем обходиться двумя скамейками и есть в две смены, четыре человека и четыре, нельзя же, чтоб на носу было одновременно много народу, это лишний вес, сегодня он незаметен, а завтра скажется.

- Повторяю, надо думать и о моральной стороне дела, - сказал Тур, глаза его сузились. Я разозлился и ушел.

У входа в хижину прохлаждался Сантьяго, тоже оппозиционно настроенный: я подсел к нему, и мы минут десять судачили насчет Тура, его упрямства и воркотни, и сошлись на том, что в этом году все на лодке как-то не так, как прежде, что-то в нас изменилось.

Тут я подумал, что прежде всего я сам изменился, разве стал бы я в прошлом плаванье чесать язык, пока товарищи работают? Поймав себя на этом, я прервал беседу и ушел в кабину, наводить порядок в своем докторском хозяйстве.

Тур был мрачен до вечера. Он о чем-то долго разговаривал с Карло, и тот, кажется, подбавил масла в огонь. Обстановка становилась нервозной.

Ночью, стоя на мостике, я даже испытывал облегчение, несмотря на качку и возню с веслом: наконец-то не нужно дипломатничать и строить круглые фразы на чужом языке.

По данным Нормана, мы за вчерашний день прошли восемьдесят одну милю, это, видимо, для "Ра" потолок, выжать большую скорость вряд ли удастся.

Утро было хмурым, хмурым было и настроение. Тур сосредоточен, глаза холодные. Завтракали молча. После завтрака капитан объявил, чтоб не расходились, - будет большая беседа.

Начал он, как всегда, издалека, с конструктивных особенностей "Ра-1", с достоинств его и недостатков, затем завел речь о корабле нынешнем и вкратце повторил все, что мы и сами знали: катамаранная конструкция, часть папируса обработана с торцов битумом, нос и корма загнуты вверх.

- "Ра-2" - не плот, а настоящее морское судно, имеющее кривизну подлиннику и поперечнику. Стало быть, качка и заплескивание палубы нормальны и неизбежны. Но из этого отнюдь не следует, что нас зальет по мостик. Я понимаю ваше беспокойство, но помните: "Ра-2" - не "Ра-1"! Неужели вы считаете, что я меньше вас хочу дойти до Барбадоса?

Он высказывался обстоятельно, по пунктам, и сообщал общеизвестные сведения, но странное дело, мы слушали с возрастающим вниманием, и напряжение начинало спадать: великая сила - убежденность!

- Да, нам нужно многое сделать на корабле, - формулировал Тур, - но не совсем в той плоскости, какую вы имеете в виду. Нам нужен порядок. Я не раз говорил об этом еще в прошлом плаванье. Грязь и неопрятность нетерпимы. Нетерпима халатность. Нельзя, чтобы на палубе валялись окурки и спички. Нельзя нести вахту, не привязавшись. И нужно более четко распределить обязанности. Думаю, что лучше всего сделать так. Карло отвечает за приготовление пищи, состояние такелажа, за фотодело и киносъемки. Кей - кино, помогает Карло, плотничает. Жорж - подводные дела плюс уборка кухни и уход за животными. Сантьяго - состояние продовольствия и воды, их сохранность. Мадани - загрязненность океана и все фонари на лодке. Юрий - спасательные жилеты, круг, плавучие якоря, ну, и, конечно, здоровье команды. Норман - навигация, радиосвязь.

Кроме того, нужно определить порядок дневных вахт. Ночью у нас очередность строгая, а днем получается обезличка, мы привыкли думать, что днем опасности меньше, а это не так. Тут я жду ваших советов и предложений. И еще: давайте твердо назначим время завтрака. Безобразие, Карло встает раньше всех, готовит, а потом ждет, пока мы соизволим проснуться.

Дискутировать было не о чем. Приняли: подъем - в семь утра, завтрак - в восемь. Дневную вахту стоят все без исключения по часу, итого восемь часов, оставшиеся четыре часа светлого времени делят между собой те, кто окажется меньше занят.

Решили также, что утро будем начинать с "планерки", определять объем предстоящих работ и договариваться, кто кому помогает.

Тем и кончилось совещание, и расходились мы совсем в ином настроении, чем когда собирались. Как-то полегчало на душе, и твердость Тура не раздражала уже, а радовала, - вероятно, так радуется солдат, получивший четкий и понятный приказ, да еще если он сам в выработке параграфов этого приказа участвовал.

Норман вышел на связь, говорил с Норвегией и Штатами, а также и с Ленинградом! Ленинград попросил его дать мне микрофон, но делать этого было нельзя, и вот почему. В прошлом году мы беседовали по радио с кем хотели и сколько хотели, и вдруг Ассоциация радиолюбителей - уже после конца путешествия - послала Туру сварливый меморандум, в коем экипаж "Ра" обвиняли в нарушении правил любительской радиосвязи. Можно говорить с корреспондентом о специальных, профессиональных вещах, о слышимости, о системе аппаратуры, но передавать информацию типа писем, телеграмм, посланий запрещено. И Тур, и Норман знали это, но надеялись, что к нам будут снисходительны, выкрутимся как-нибудь. Не вышло! И перед вторым отплытием нашему радисту пришлось поломать голову, как быть, ведь любительский канал - единственный доступный нам, и если им практически нельзя пользоваться, рация на "Ра" должна включаться только разве для "SOS".

После некоторого числа просьб, отказов и новых просьб решение было найдено. Норвежский коротковолновик Крис Бокели получил от Ассоциации право принимать от нас любую информацию - но на основе обычных телеграфных, пересылок. То есть Крис принимает, регистрирует, отправляет на почту, почта предъявляет счет ему, а он, соответственно, - нам; иначе говоря, за каждое слово нужно платить.

Итак, день прошел хорошо, после ужина все уселись на завалинке и поболтали о том, о сем, а Карло от благодушного расположения даже помузицировал - все на той же губной гармонике.

Следующее утро было столь же благодушным, мы подчеркнуто вовремя, ровно в семь, были на ногах, после завтрака опять же подчеркнуто немногословно обсудили программу и, пожалуй, даже кокетничая немножко своей Отныне-Организованностью, принялись за дела.

Я мастерил из дерева крюк, на котором должен висеть якорь. Тур сочинял подписи к иллюстрациям для своей книги: он не успел покончить с этим в Сафи, а издатель торопит, вчера Ивон жаловалась по радио.

Организованно потрудились, организованно явились на ленч, после ленча столь же организованно соснули часок. Потом по плану Туру и Жоржу предстояло осмотреть корабль под водой, а мне - на мостик, на вахту. Постоял я, постоял, ветра почти нет, океан гладкий, как пруд, на носу - брызги, гогот, веселье - тут и приказала долго жить вся моя организованность. И не только моя: за мной нырнул Сантьяго, за Сантьяго - Норман, и пошло поголовное купанье, включая Сипдбада-Морехода, мы о нем тоже не забыли и пустили его поплавать, правда, он этому не очень обрадовался и хотя плавал, естественно, как утка, но дрожал после ванны, как мокрая курица.

Посчитали за ужином, какой завтра день, вышло, что завтра - 31 мая, воскресенье, - и постановили отдыхать вовсю, благо солнечно и очень тепло, - так что и писать об этом дне нечего, минул в безделье и хозяйственных хлопотах - помыться-побриться - одежку-постирать.

А в понедельник ветер стал немного сильнее.

Если уклониться к югу, он будет еще крепче, и течение там мощнее, там центр его, стрежень, а мы пока что идем по краешку. Сказано - сделано, изменили курс и правим отныне примерно на 245°.

"Ра" идет довольно быстро, в среднем пятьдесят три мили в сутки. Но всего за 16 дней мы прошли гораздо меньше, чем за столько же в прошлом году. Очень досадно, но факт: девять дней из шестнадцати были штилевыми.

Сейчас мы находимся вдали от берега и от оживленных пароходных линий, а до того океан кишел судами. Ночью их было временами даже слишком много, некоторые проходили так близко, что возникала реальная угроза столкновения. Я об этом уже писал: мы вывешивали ходовые огни на мостике и на топе мачты. Кроме того, у нас есть личные электрофонарики с достаточно сильным светом. Когда корабль приближается, мы светим либо ему в рубку, либо бегаем лучом по нашему парусу, как по экрану.

Холодный душ, вылитый на нас Туром, был благотворен: мы уже не ахаем и не тщимся измерять, на сколько миллиметров мы притонули с завтрака до обеда. Что ж, мы безусловно погружаемся, папирус пропитывается водой, однако на наш век плавучести, видимо, хватит, а "после нас хоть потоп".

Кое-что мы починили и поправили: подтянули канаты, фиксирующие изгиб носа и кормы, укрепили мостик. Кей усовершенствовал леера, Карло подремонтировал расшатавшиеся уключины.

Карло мрачен последние дни, гложет его что-то.

Вчера или позавчера, увидев меня с фотоаппаратом, он поинтересовался, для кого я снимаю. Я ответил: "Для себя и для Тура, а что?" Он сердито отошел и долго-долго говорил с Туром по-итальянски. Его, как выяснилось, волновало, что все члены экипажа фотографируют для себя, а он - для экспедиции. Но неужели он, профессионал, боится, что я, неумеха дилетант, составлю ему конкуренцию?

Сегодня он поссорился с Сантьяго, ушел на мостик стоять вахту, и готовил за него Жорж.

Иногда я думаю: в случае если бы в состав экспедиции мог быть включен или Жорж, или Карло, кого бы я, будь моя воля, взял с собой?

Карло - великолепный парень, и Жорж - великолепный парень. Карло трудолюбив необычайно, работает, без сомнения, больше всех на "Ра" - Жорж особенно хорош там, где можно показать себя и совершить чудеса героизма, но от будничных обязанностей не прочь отвертеться. Карло всегда гордо отклоняет помощь - Жорж радостно ее принимает. Карло ревнует к чужой занятости, он словно боится, что сосед наработает на мизинец больше, - Жорж счастлив, если ему покажется, что оп соседа перехитрил.

Карло - серьезный труженик, Жорж; - развеселый балагур. Но кого из двоих я все же взял бы на "Ра"?

Не знаю. Трудный выбор, и хорошо, что мне не придется его делать. Я люблю Карло Маури за то, что он такой крепкий человек, и люблю Жоржа Сориала за то, что он такой беспечный и неорганизованный человек. Для экспедиции, мне кажется, равно нужен и Карло с его непримиримостью, с его цельным и надежным характером, и Жорж, который может развлечь в любой момент, поможет шуткой и сгладит острые углы, а желающему всегда предоставит богатую почву для нравоучений и критики - есть на ком отвести душу.

Пишу это, а мимо проходит Карло, опять на корму, к своим драгоценным веревкам. Заглянул в мою тетрадку:

- Строчишь? Ну-ну, давай.

- А что?

- А вот я не могу.

- Почему?

- Не та обстановка, слишком трудно, опасно, много работы...

Работу он порой себе придумывает не совсем удачно. Поднял ящики в хижине, вытащил из-под них кувшины, канистры и прочее, и ничем пустое место не заполнил. А это плохо, ведь накати волна - и корабль в момент примет несколько тонн воды, которая, безусловно, тут же уйдет, но пока вода будет уходить, "Ра" успеет чуть-чуть погрузиться; я сказал об этом, а Карло опять рассердился.

Какая муха его кусает?

Идем хорошо, курс держим безупречно, по прямой линии к Барбадосу. Кстати, еще не решено, куда попадем, какой пункт будет конечным, - я бы предпочел как раз не Барбадос, а Тринидад - но посмотрим, пока что и то, и другое для нас - шкура неубитого медведя. Однако, как бы то ни было, сегодня - 5 июня 1970 года, двадцать дней мы в океане- и хоть бы что.

Нет, не хоть бы что. Прошлой ночью Тур был разбужен странными звуками, кто-то во сне дико кричал, - "вопль ужаса", выразился Тур.

Что-то происходит - не с кораблем, не с маршрутом, - с нами...

предыдущая главасодержаниеследующая глава







© Злыгостев А.С., 2001-2019
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://geoman.ru/ 'Библиотека по географии'

Рейтинг@Mail.ru