«Происшествий на базе нет!»
Мимо зимовья Сурхайт по берегу Малого Моря тянется изрытая ухабами, ощетинившаяся камнями дорога. На протяжении почти двухсот километров, от районного поселка Еланцы и до улуса Онгурен, она петляет вдоль берега моря, то пересекая устья мелких речушек, то круто карабкаясь по склонам прибрежных сопок, то увязая в болотной хляби. За исключением почтового фургона да могучих вездеходов геологических экспедиций, весной и в начале осени здесь почти невозможно встретить иных машин. Жители прибрежных деревень предпочитают в основном водный транспорт. Остроносые, длинные лодки, прозванные селенгинками, бороздят Байкал вдоль и поперек, оглашая его окрестности воем подвесных моторов. Но в дни весенней распутицы, когда Байкал еще забит льдом, дрейфующим по всему морю, передвижение на лодках опасно, и поневоле приходится пользоваться регулярными рейсами почтовой машины. И нужно оценить мужество и стойкость человека, отважившегося на этот шаг. В закрытом, душном фургоне вас то и дело швыряет от борта к борту, подбрасывает и с маху осаживает на окованное железом днище машины. При этом на вас обрушиваются посылочные ящики, бочки, мешки и различные железные изделия, как-то: ломы, лопаты, колесные цепи и прочее и прочее. Мелькают головы, сапоги и скрючившиеся пассажиры. Порой так и кажется, что на очередном ухабе сердце оторвется и ухнет в желудок, где и без того все перемешалось. Мне случалось иногда пользоваться почтовым фургоном, и порой приходилось видеть, как иной пассажир просто не выдерживал этих мук и ослабевший брел пешком по дороге или садился на берегу моря в надежде перехватить попутную лодку.
Расставшись с Николаем в зимовье Сурхайт, я решил воспользоваться попутным транспортом, чтобы добраться до улуса Онгурен. Около полудня к зимовью подкатила машина. Шофер, молодой парень-бурят, открыл дверь фургона и помог мне затолкнуть внутрь Айвора, который оказывал яростно сопротивление, упираясь в порожек всеми четырьмя лапами: видимо, пес нутром чувствовал предстоящие муки. Старик и двое парней сидели молча, вцепившись в привязанные к бортам бочки. Едва за мной захлопнулась дверца, как взревел двигатель, машина резко рванулась - и началось светопреставление...
Километров через десять я побарабанил в стенку кабины и, выбравшись на твердую землю, поблагодарил ухмыляющегося шофера. Машина укатила, а я решил переночевать на берегу моря. На следующий день по распадку я поднялся на гребень Приморского хребта и, ориентируясь по компасу, пошел на север к долине реки Зугдук, которая, рассекая горный хребет, впадает в Малое Море.
Если бы не этот случайно выбранный маршрут, то вряд ли я познакомился бы с Сашкой Лапиным и вместе с ним пережил то приключение, о котором хочу рассказать.
Я твердо верил, что в межгорье Приморского хребта заблудиться просто невозможно. Если потерял направление, поднимайся на любую вершину хребта - и всегда увидишь Байкал. Но когда на вторые сутки меня накрыл дождь, моя уверенность несколько поколебалась. По мокрым, осклизлым камням не скоро доберешься до вершины самой высокой сопки. Сложив из корья балаган, я запас дров и решил переждать непогоду. Дождь лил четверо суток. И все это время мы выползали с Айвором на свет божий только для того, чтобы приготовить хоть какую-нибудь пищу и от души поругать природу. Только на пятые сутки, когда после полудня тайга пообсохла немного, можно было продолжать путь.
В тайге, да еще без тропы, быстро теряешь счет километрам, и расстояние определяется временем, потраченным на дорогу. К полудню шестого дня я неожиданно услышал близость реки. Солнце золотило вершины деревьев и сквозь чащу ельника уже проблескивали каменистые берега, когда сквозь клокочущий шум воды и трескотню птичьего разноголосья мне отчетливо послышалась песня.
Что за бред! По рассказам Николая я знал, что человеческого жилья здесь нет. Напряженно вслушиваясь в гремящий говор воды, я спокойно убеждал себя, что это всего лишь галлюцинация: намотался за день, и теперь от усталости чудится всякая чертовщина! Но, взглянув на Айвора, я убедился, что пес тоже слышит нечто необычное. Айвор стоял, навострив уши и нерешительно покручивая хвостом. И вдруг, словно с порывом ветра, совсем ясно, рядом, послышался какой-то хриплый и настырный голос, перекрывающий шум реки:
- ...А без меня, а без меня и солнце утром не вставало б, и солнце утром не вставало б, когда бы не было меня!..
Припев все повторялся, варьируя и окрашиваясь в различные тона. Казалось, этот невидимый певец хотел увлечь за собой целый хор! Я осторожно выбрался из зарослей.
На противоположном берегу, на зелени поляны, стояло зимовье, рядом пристройки. Над крышей зимовья вскинулись мачты антенн. На крыльце сидел светловолосый парень в тельняшке. Он разложил на коленях вьючное седло и, ковыряясь в нем, распевал во все горло.
Вот таким образом я и познакомился с завхозом и радистом лесоустроительного отряда Сашкой Лапиным.
- Завхоз я временный,- уточнил Сашка, когда мы переправлялись на резиновой лодке,- и радист поневоле. По табелю я всего лишь маршрутный рабочий, и мое дело в тайге топать, а не сидеть здесь с этой сбруей!
Он хмуро кивнул в сторону крыльца, где лежало вьючное седло и из потника торчала здоровенная кривая игла.
- Ребята почти неделю уже безвылазно в тайге, собаки мои и то с ними удрали, а я сижу здесь как неприкаянный. Разве это жизнь?!
Сашка быстро разложил костер, приготовил чай, вскрыл несколько банок мясных консервов. Угощая меня, он с любопытством расспрашивал, кто я, откуда и куда иду. Я рассказал ему о своем путешествии, и, слушая, он озабоченно поглядывал на мое снаряжение. Потом, внимательно ознакомившись с моей картой, снисходительно буркнул:
- Снимешь на кальку участок с нашей карты, а то по своей черт знает куда убрести можешь...
После чая каждый из нас занялся своим делом. Сашка вел себя со мной так, словно мы знали друг друга очень давно. Я приводил в порядок свое снаряжение, изрядно потрепанное за этот недельный переход, а Сашка, закончив шитье потника, ползал по крыше, устраивая для своей рации направленную антенну.
Сумерки скрадывали тайгу. Проглянули звезды. Под берегом приплескивала река, тихо ворочаясь на перекатах. Из чащи противоположного берега слышался крик кедровки. Сашка хлопотал с ужином у костра и между делом расспрашивал о жизни в столице. Его интересовали новые магнитофоны, транзисторные приемники, Московский зоопарк, спиннинговые катушки и новые марки охотничьих ружей. Раз говор о различных путешествиях переключился на песни. Не откладывая дела в долгий ящик, Сашка сунул мне карандаш и блокнот и попросил переписать новые песни, что чаще всего, по его выражению, поются с душой. Пока я напрягал память, старательно вспоминая однодневные вылазки в Подмосковье, бессонные ночи у костров, Сашка с досадой рассуждал, что почему-то большая часть душевных песен посвящена геологам.
- Ведь это несправедливо! - говорил он, размахивая над костром поварешкой.- Ведь лесоустроители тоже важное дело делают, лес учитывают, оценивают, картируют. Да ведь сколько лесов у нас! А как ни послушаешь песню, так все тебе «держись, геолог, крепись, геолог»... А мы так, словно для нас и песен не существует. Верно ведь, а? Нет, ты спой мне хоть одну песню про лесоустроителей, спой?!
Я молчал, потому что действительно не знал ни одной такой песни. И Сашка с такой укоризненной миной поглядывал на меня в ожидании песни, словно это была моя вина, что ее нет.
Ужин был готов. Сашка глянул на часы, накрыл котелки телогрейкой и ушел в зимовье. Сидя у костра, я услышал, как защелкали переключатели рации. В приоткрытую дверь виднелся склонившийся за столом Сашка. Свет керосиновой лампы тускло отекал стены зимовья. По углам лежали обитые жестью ящики, мешки, стопки книг, вьючные седла. Сашка долго откашливался, потом монотонно забубнил в микрофон:
- «Недра - два», «Недра - два», я «Недра - один», я «Недра - один», как меня слышите, как меня слышите, прием...
В динамике долго шелестело, потрескивало, и, наконец, в зимовье послышался далекий ломающийся голос:
- «Недра - один», я «Недра - два», слышу вас хорошо... Привет тебе, Сашка, что новенького у тебя, прием...
С первого же слова Сашка встрепенулся и, едва дослушав до конца фразу, щелкнул переключателем и гаркнул в микрофон так, что за рекой шарахнулось эхо:
- Порядок у меня! Происшествий нет! Что у вас новенького? Где вы сейчас? Выходить-то скоро будете? Прием!..
Еще раньше Сашка рассказал, что километрах в тридцати от верховья Зугдука ведет свой маршрут их небольшой отряд. Работа обычная: вырубаются просеки, вкапываются знаки отмеров и планшетки графятся строгими квадратами лесных кварталов. Каждый вечер, ровно в двадцать один тридцать, начальник отряда вызывает на связь базу, оставленную в зимовьюшке на берегу Зугдука.
- У нас все нормально, Сашка, крепись. Денька через три выходить будем, готовь баньку, понял? Если все у тебя, то конец связи, до завтра. Прием...
- Вас понял,- пробурчал помрачневший Сашка,- конец связи.
Он выключил рацию и пробормотал:
- Когда я только развяжусь с ней, черт бы ее побрал... Дело в том, что когда на базе комплектовался отряд, то никак не могли найти радиста. Кроме того, не хватало и завхоза отряда. Должность эта, по выражению Сашки, хлопотливая и занудливая, и никто не хотел впрягаться в этот хомут. Начальник отряда знал, что Сашка разбирается в рации и даже немного работает на ключе, и, когда подошло время выходить в поле, он просто объявил ему, что временно он будет работать радистом и по совместительству завхозом: все равно же на базе торчать! Сашка устроил скандал, но это не помогло, и, так как другие отряды уже вылетели в тайгу, пришлось ему комплектовать рацию, сдавать экзамен по ней и составлять ведомости на пищевое довольствие отряда.
Сашка подошел к костру, некоторое время сидел молча, глядя в огонь, потом взлохматил пятерней и без того взъерошенную шевелюру и, словно отвечая своим мыслям, пробормотал:
- И все у меня как-то не путем выходит, каждой бочке затычка... Ладно! - Он встряхнулся и с улыбкой посмотрел на меня.- Давай ужинать, а там песни учить будем. Ребята вернутся, у них гитара есть... А то еще целый сезон впереди, а песен хороших нет!
Наблюдая за Сашкой, я заметил, что даже в своем вынужденном одиночестве, когда иной раз от тоски волком выть хочется, он свободно подавлял это угнетающее чувство своей кипучей энергией. Сашка минуты не мог посидеть сложа руки. Его долговязая фигура в выгоревшей тельняшке и закатанных до колен штанах беспрестанно моталась по берегу. Он ставил сети, потрошил и солил рыбу, латал облысевшую крышу зимовья, копался в рации и, мусоля карандаш, составлял меню отрядной кухни на целый месяц вперед. При этом (безбожно фальшивя) мурлыкал под нос песни. И все у него выходило и ладно, и споро, и в то же время как-то играючи. Словно весь этот труд, которым он занимался в таежном одиночестве, был для него не больше чем увлекательная игра. И порой я невольно чувствовал, как и меня заражает его кипучая энергия.
В минуты успокоения, когда мы валялись на берегу реки, наблюдая, как течение обхлестывает пеной прибрежные валуны, Сашка заводил нескончаемые рассказы о тайге, о различных способах охоты, о приметах погоды... Слушая его, можно было подумать, что он родился и вырос в прибайкальской тайге, настолько красочно и образно рассказывал он. Ползая по берегу, Сашка то изображал поднявшегося на дыбы медведя, которого потревожил на лежке неосторожный охотник, то воспроизводил тоскливый крик кабарги, подзывающей своего детеныша. Даже Айвор, заслышав крик кабарожки, выбрался из тени кустарника и, скосив морду, с любопытством уставился на Сашку.
Среди его личных вещей, разбросанных по всему зимовью, я нашел два томика Брема, книги Арсеньева, Обручева, Хемингуэя - «Зеленые холмы Африки», Тургенева - «Записки охотника». Как выяснилось впоследствии, любимым рассказом Сашки из «Записок охотника» был рассказ «Певцы». Все книги были основательно зачитаны, страницы исчерканы карандашными пометками.
Общаясь с Сашкой, не много нужно было времени, чтобы понять, что охота - его настоящая страсть. Но здесь Сашка не признавал никаких компромиссов: он презирал охоту на медведя в берлоге, где очумевший зверь вылезает прямо на пули.
- Это еще можно было понять, когда охотник один выходил на зверя с рогатиной и кремневым ружьем. А сейчас?! Найдут берлогу, приведут к ней свору собак, окружат ее в пять-шесть стволов ружейных да карабинных... Да перед началом охоты, - тут Сашка презрительно сплюнул, - еще шерстинку или ватку в воздух подбрасывают, чтобы определить направление ветра! В общем, все по науке; стрелки на местах, собаки на поводке, в любую секунду будут спущены, и самый отважный пихает шест в берлогу: вылезай зверь, здесь все готово! Нет, хочешь охотиться, так будь настоящим охотником! Дай зверю защищаться, научись в тайге скрадывать его, распутать след, сумей подойти на выстрел! Это и есть настоящая охота - когда на равных!
Позже я узнал, что Сашкина страсть быть в тайге со зверем на равных доставляла некоторым охотникам из отряда немало хлопот: подстреливший сидячую утку становился для него непримиримым врагом.
Уже далеко за полночь мы забрались в спальные мешки. Лежа вблизи мерцающих углей костра, Сашка вспоминал прошлый сезон, когда отряд работал в Саянах, потом рассказал о случае, приведшем его в тайгу.
Он родился и вырос в небольшой деревушке Курской области. Закончив школу, работал в колхозе прицепщиком, потом трактористом. Три года служил в погранвойсках на Дальнем Востоке. Осенью, демобилизовавшись, возвращался домой. И неизвестно, как сложилась бы его жизнь дальше, если бы на одной из пересадочных станций Сашка не познакомился с шумной компанией бородатых парней. Парни были одеты в прожженные и залатанные ватники и штормовки. Их место в углу зала, где были свалены в кучу рюкзаки, ящики, треноги в чехлах, напоминало живописный табор, только костра не хватало. В ожидании поезда Сашка коротал с ними ночь. Под сводами вокзала приглушенно звенели аккорды гитары, и ребята пели совершенно незнакомые Сашке песни. Они спорили о чем-то непонятном для него. Потом наперебой рассказывали о звериных тропах, о палатках над берегами порожистых рек, о кострах и туманах, о болотных топях, где хоть сам выстилайся, но идти нужно. Рассказали и о случаях, когда человек разом стареет на десяток лет. Долгая ночь, о многом рассказывали. Рассказали, спели песни и на рассвете уехали, оставив Сашку растерянным, взволнованным и удивленным...
Приехал домой, устроился на завод монтажником, на следующий год думал поступать в институт, хотя и не знал толком в какой. Прошло несколько месяцев, но не выходила из памяти эта случайная встреча на вокзале, и все слышались песни ребят, виделись палатки над берегами рек, глухая тайга, костры и туманы над равнинами болот. Не выдержал, написал письмо по адресу, что оставили ему парни, и, не дождавшись ответа, самостоятельно прикатил в Прибайкалье. Отыскал лесоустроительную экспедицию и вот уже третий сезон работает в одном отряде. Зимой приезжал в родные края, родители советовали одуматься, за ум взяться: надо ведь пристраиваться к постоянному делу. Сашка и сам думал, что пора за что-нибудь браться основательно, но, как пахнет весной, где уж тут удержаться на месте!..
- Если серьезно говорить,- рассуждал Сашка,- то понятно, не всю же жизнь с рулеткой и топором по тайге бегать. Но работа в тайге мне по душе, и вот мысль у меня какая: в Иркутском сельскохозяйственном институте есть охотоведческий факультет - это мне подходит. Сезон кончим, и этой же осенью подамся в Иркутск, посмотрю что к чему и буду на подготовительный поступать...
На следующий день после завтрака я ушел с Айвором к верховью реки. Несколько раз скрадывал целую стаю косачей, но пугливые птицы не давали подойти на ружейный выстрел. После полудня ни с чем вернулся к зимовью и застал Сашку в заметном беспокойстве. Он возился с карабином и, перебирая патроны, хмуро поглядывал по сторонам. На все мои вопросы Сашка бурчал в ответ что-то невнятное, а чаще всего просто отмахивался.
Вечером, после сеанса связи, мы сидели у костра.
- Знаешь, - нерешительно начал Сашка, - здесь неподалеку на гарях тетерева почти каждое утро токуют. Пойдем завтра, а?
Я молчал, чувствуя, что Сашка чего-то не договаривает, и, видимо, он понял это.
- Ладно! - решительно сказал он. - Честно говоря, тут вот какое дело. За день до твоего прихода тут у меня два мужичка гостили. Выше по реке зимовьюшка есть, так они говорят, что живут там и панты промышляют. Ну, погостили у меня часок, чаем их напоил, и ушли себе вниз по реке...
Сашка замолчал, ероша пятерней волосы. Я видел, как подрагивает сигарета в его стиснутых пальцах.
- Конечно, - продолжал он, - нельзя подходить к людям с предубеждением, но честно скажу, физиономии их мне не понравились. Оба какие-то скрытные, настороженные... Да черт с ними, какое мне дело до их физиономий, но в мешке у них я заметил несколько мотков авиационного троса, вот что интересно! На кой ляд, спрашивается, им в тайге трос понадобился? И заметь, когда возвращались, то прошли тем берегом и ко мне даже не заглянули...
Сашка опять замолчал и сосредоточенно нахмурил брови, словно вспоминая подробности этой встречи.
- Случалось мне видеть, для чего такие штуки в тайгу берут, - заговорил он снова.- Километрах в четырех отсюда вниз по реке есть звериные тропы к водопою. Я там не раз лосей видел, а один раз и на медведя наткнулся: он распадком шел к реке. И вообще места здесь звериные. Как только я заметил у них трос, спросил, зачем это,- они тут же свернули чаепитие и ушли... Словом, вот что: сходим завтра на гари, и заодно покажу я тебе эти тропы. Ну как, лады?
Он усмехнулся и резким щелчком послал в костер сигарету.
- Я так думаю: что бы в тайге ни случилось, след не скоро скроешь, хоть сторона и глухая...
Уснули мы поздно. Среди ночи я проснулся от каких-то шорохов и увидел Сашку. Он сидел, наполовину высунувшись из спального мешка, и тихо подкладывал в костер ветки. Огонь отбрасывал блики на его лицо, и черты его, почти всегда резкие, сейчас смягчились и губы тронулись в какой-то нечаянной улыбке. Сашка выглядел необычно тихим и спокойным, словно всплыли вдруг в памяти затаенные мечты и увели его от костра, от одинокой зимовьюшки на берегу таежной реки...
Ни свет, ни заря он буквально вытряхнул меня из спального мешка. И как я ни сопротивлялся, доказывая, что в такой темноте и тропы не увидишь, пришлось подчиниться его решительным действиям. О завтраке и заикаться не приходилось. Мы быстро собрались и по отяжелевшей от влаги траве пошли вниз по течению реки. Шли петляющей над берегом тропкой, и долго еще слышались вслед жалобные вопли и причитания запертого в зимовье Айвора.
Зарево невидимого солнца уже приподнялось над дремотной тайгой. В сырых зарослях тонко перекликались пеночки, где-то вдали слышались неуверенные вскрики черного дятла, но тайга еще не пробудилась, окутанная сумеречными тенями утра. В зеленом ватнике, с болтающимся за спиной карабином, Сашка, сутулясь, вышагивал впереди. Я еле поспевал за его широченными шагами. Он шел, высоко поднимая колени, напоминая журавля, переступающего в высокой траве. Мы давно уже миновали гари; несколько тетеревов с шумом снялись с поляны и исчезли в ельнике по ту сторону реки. Я попробовал было задержать Сашку, но куда там! Он только глянул на меня и зашагал дальше. По его виду я понял, что протестовать бесполезно.
Скоро тропа отвернула от берега и вползла в мелкий березняк, росший вперемешку с ельником. На тропе виднелись следы лося, и, казалось бы, старые следы медведя. Мы прошли не более сотни метров, как вдруг наткнулись на развороченный кустарник и сломанные деревца. На больших деревьях лохмотьями свисала свежеободранная кора. Земля вокруг была взрыта, клочья дерна и мха висели по ветвям кустарника. Картина была такая, будто здесь как следует поработал трактор. Над тропой были наклонены две толстые березки и крест-на-крест перехвачены тросом. Осмотрев болтающийся конец троса, я сразу понял, в чем дело. Сашка сначала оторопело озирался по сторонам, потом лицо его подернулось резкими морщинами, глаза злобно сузились:
- Ну что я тебе говорил! Они петли здесь ставили! Видишь, сорвана петля?..- Встретившись с ним взглядом, я невольно почувствовал холодок во всем теле, словно он меня обвинял в этом.- Ах, гады! Боятся за зверем ходить, так на тебе, петлю!
Потоптавшись на месте, он снял карабин и рывком передернул затвор.
- Ладно, пошли посмотрим, что дальше будет, - бормотал он, оглядывая следы, - сейчас поможем им добыть мяса...
Пригнувшись, он молча двинулся по следам, отмеченным развороченным кустарником и сбитой корой на деревьях. Выбросив из стволов дробовые заряды, я заложил усиленные патроны, снаряженные круглыми пулями, и, придерживая ружье на плече, пошел вслед за Сашкой, поглядывая по сторонам и пытаясь на ходу сообразить, что он затеял.
Должен признаться, что бродить по таежной чаще за попавшим в петлю медведем - прогулка не из приятных. Не всякий и опытный охотник отважится без собаки, вслепую преследовать по тайге раненого медведя. Каждый чернеющий куст кажется притаившимся зверем! А что медведь попал в петлю и, сорвавшись, уволок ее за собой, было достаточно ясно из следов у перекрещенных над тропой берез. Я брел за Сашкой, и в памяти оживали рассказы охотников о различных петлях и ловушках, устраиваемых на звериных тропах, чаще всего на тех, что ведут к реке или ручью - на водопой. Петля широким кольцом свисает над тропой, почти касаясь земли, и зверь грудью или лапой обязательно заденет ее и, почувствовав на себе трос, будет рваться вперед, приближая тем самым свой печальный конец. Конец петли накрепко привязывается к стволу дерева, а к другому концу на всякий случай привязан толстый обрубок бревна или камень. Если зверь и сорвет петлю и уйдет, таща за собой тяжелый обрубок, за ним всегда остается след. Петля - подловатый способ добычи зверя; и, конечно, охотой это назвать никак нельзя. Часто случается, что поставивший петлю забывает ее местонахождение, теряет ее и попавшийся зверь просто запутывается где-нибудь в чаще и пропадает или становится беспомощной добычей другого.
Идти нам пришлось недолго. Сашка, словно запнувшись, вдруг остановился и резко махнул мне рукой. Я огляделся, но ничего не заметил. Подобрался поближе - и вдруг метрах в четырех от нас, за низкой стеной кустарника, за нагроможденными камнями, раньше угадал, чем увидел, запутавшегося в петле зверя! На земле перед камнями лежал обрубок бревна, перехваченный посредине тонким авиационным тросом. Трос уходил за камни, извиваясь по щели, и плотно прижавшийся обрубок не пускал зверя дальше.
Над краем камней показалась черная макушка, маленькие уши, и тотчас послышался глухой рев. Медведь вскинулся, мелькнула оскаленная морда, лапы. Мы шарахнулись в сторону, но петля опрокинула зверя на камни. Запутавшийся в щелях трос едва давал полузадушенному зверю подняться, и над краем камней то и дело показывалась дергающаяся голова и высовывалась лапа, оставляющая на камне беловатый след от когтей. Видно было, что медведь обессилен и едва приподнимается, но вид оскаленной пасти, набитой хлопьями пены, невольно внушал страх.
Вдруг Сашка тихо вскрикнул и ткнул вверх стволом карабина. Прямо над нашими головами, в густых ветвях лиственницы, намертво обхватив лапами ствол, неподвижно сидел медвежонок! Казалось, он оцепенел от страха. Скосив вниз курносую мордочку, он уставился на нас немигающими бусинками глаз. Словно почувствовав, что мы его обнаружили, медведица за камнями грузно заворочалась, протяжно застонала, и этот стон постепенно перешел в глухой, утробный рев. Послышался шорох осыпающихся камней, обрубок бревна, с которого мы не сводили глаз, дрогнул, и мы невольно сделали шаг назад. Я лихорадочно пытался сообразить, что же мы можем сделать. Сашка, прижав к груди карабин, подался ближе к камням и стоял, наклонившись к извивам троса. На мой взгляд, сделать мы ничего не могли, разве только не дать зверю мучиться дальше. Но Сашка вдруг обернулся, сунул мне в руки свой карабин и вытащил из-за голенища топорик. Внезапно я понял, что он собирается делать. Оцепенев, я стоял, привалившись спиной к дереву, и держал стволы на уровне медвежьей головы, видневшейся над камнями. Все тело обволокло вязким холодом. Мне хотелось броситься к Сашке, оттолкнуть его прочь. Это же сумасшествие - освобождать из петли полузадушенную, разъяренную медведицу!
![Опасность!](pic/000005.jpg)
Опасность!
Я шагнул вперед и раскрыл рот, но в горле застрял сухой ком, и я услышал какой-то хрип вместо крика. Сашка даже не обернулся. Прижимая к себе приклады, я стоял в двух шагах от него, глядя на приподнимающуюся голову зверя, на царапающую о камни бессильную лапу и Сашкину руку, стиснувшую топорище...
Сашка подполз к камням и ударил топором по обрубку бревна. Трос был не толще мизинца, и я увидел, как вскинулись и закрутились перерубленные пряди. Я едва удержался, чтобы не разрядить одновременно все три ствола в торчавшую над камнями голову зверя. А Сашка ударил еще раз и, отпрыгнув назад, вырвал у меня карабин. Шевелящийся трос еле видимыми прядями держался на обрубке бревна.
Хрипло дыша, медведица ворочалась за камнями. В любую секунду она могла сорваться, и тогда...
Впоследствии, припоминая эти минуты, я улыбался, представляя себе оцепеневшую Сашкину физиономию, вытаращенные глаза и поблескивающее лезвие здоровенного охотничьего ножа, стиснутого зубами... Мы отступали. Мы пятились, сгорбившись и прижавшись друг к другу. Выставленные стволы раскачивались в разные стороны. Звенящая тишина проламывалась хрустом наших шагов. Каждое мгновение могли загреметь выстрелы. Мы пятились, не сводя глаз с обрубка бревна, и, даже когда он исчез за кустарником, продолжали пятиться, не оглядываясь назад. И только когда послышался шум воды, оттолкнулись друг от друга и кинулись напролом из чащи. Выскочив на берег, мы, ни на секунду не задумавшись, бросились в воду и опомнились только на противоположном берегу. Тогда мы глянули друг на друга - и припустились бежать, не разбирая тропы...
...Конечно, в этот день я никуда не ушел. Мне нужно было выбираться к берегу Байкала, но я чувствовал, что не могу оставить Сашку одного в маленькой зимовьюшке на берегу реки. Каждый из нас занимался своим делом. Я рыбачил с удочкой неподалеку от зимовья, а Сашка валил бензопилой здоровенные лесины для мостка через реку. Потом, за чаем, он обревизовал мой рюкзак и, покопавшись в кладовой, вынес целую груду банок с консервами, сухарей, сахара, сухого компота. Не слушая моих возражений, он набил рюкзак так, что я едва мог оторвать его от земли. Но и этого ему было мало: он предложил сшить подсумки для Айвора и нагрузить его, как он выразился, в разумных пределах. Идея пришлась мне по душе, но такое количество еды было совершенно лишним. Но Сашка и слушать ничего не хотел. Живо приволок кусок брезента и, полосуя его ножом, стал кроить подсумки. К вечеру сбруя была готова. На примерке Айвор выглядел не хуже вьючного ослика, но, когда Сашка для пробы наложил в каждый подсумок чуть ли не полпуда камней, псу это явно не понравилось. Он приглушенно рычал и, беспокойно оглядываясь на меня, пытался вырваться из Сашкиных рук.
Вечером мы бросили жребий, кому варить прощальный ужин, и выпало мне.
Когда сумерки накрыли тайгу и от реки засквозило холодом, прощальный ужин был готов и накрыт на траве; гречневая каша с мясными консервами, соленая рыба, заварной крем, сгущенное молоко, белые сухари и, конечно, чай. Ровно в двадцать один тридцать Сашка включил рацию, и, сидя на берегу у костра, я услышал его хрипловатый, спокойный голос:
- ...«Недра - два», «Недра - два», я «Недра - один», слышу вас хорошо... Происшествий на базе нет... Когда выходить будете?.. Когда выходить будете?.. Прием!