GeoMan.ru: Библиотека по географии








предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XII. Животные в окрестностях Эги


Краснолицые обезьяны. - Обезьяна парау-аку. - Ночные обезьяны. - Игрунки. - Жупура. - Летучие мыши. - Птицы. - Тукан Кювье. - Тукан с витым гребнем. - Насекомые. - Висячие коконы. - Муравьи-фуражиры. - Слепые муравьи


Как можно заключить из уже приведенных заметок, окрестность Эги представляла собой прекрасное поле деятельности для человека, собирающего коллекции по естественной истории. Если не считать того, что дали несколько экземпляров, привезенных после кратковременных посещений Спиксом и Марциусом, а также графом де Кастельно, чьи приобретения хранятся в музеях Мюнхена и Парижа, в Европе было очень мало известно о животных, населяющих эту область, поэтому коллекции, которые мне удалось составить и отправить на родину, привлекли немало внимания. Название моего любимого селения прочно вошло в обиход у многочисленной группы натуралистов, и не только в Англии, но и за границей, вследствие очень большого числа новых видов (свыше 3 тыс.), которые пришлось им описать, присоединяя к видовому названию указание на место нахождения - Эга. Однако открытие новых видов составляет лишь малую долю того интереса, который представляет изучение живых существ. Строение, повадки, инстинкты, географическое распределение некоторых издавна известных форм - все это дает неистощимую пищу для размышления. Кое-какие заметки, сделанные мной о животных Эги, касаются млекопитающих, птиц и насекомых и распространяются иногда на животных области Верхней Амазонки в целом. Начнем с обезьян, самых интересных изо всех животных после человека.

Краснолицые обезьяны. Однажды ранним солнечным утром 1855 г. я увидел на улицах Эги индейцев, которые несли на плечах большую клетку из крепких лиан, футов 12 в длину и 5 в высоту, с дюжиной обезьян самого уморительного вида. Клетку эту они несли в гавань, чтобы погрузить на верхнеамазонский пароход. Тело обезьян (около 18 дюймов в высоту, исключая конечности) было одето от шеи до хвоста очень длинной, прямой и блестящей белесой шерстью, голова, почти голая, поросла лишь очень короткими и редкими серыми волосками, а лицо пылало самым ярким алым цветом. Облик довершали густые бакенбарды песочного цвета, сходящиеся под подбородком, и красновато-желтые глаза. Эти краснолицые обезьяны принадлежали к виду, который индейцы называют уакари и который водится только в районе Эги, а клетку с содержимым сеньор Кризостому, правитель индейцев с Япура, посылал в подарок правительственным чиновником в Рио-де-Жанейро в благодарность за назначение его полковником национальной гвардии. Обезьян с большим трудом поймали в лесах, которые покрывают низменности близ главного устья Япура, милях в 30 от Эги. Так я первый раз увидал эту самую своеобразную из всех южноамериканских обезьян, к тому же выпавшую, по-видимому, из поля зрения Спикса и Марциуса. Впоследствии я предпринял поездку в те места, где она обитает, но мне не удалось добыть ни единого экземпляра; причем, до отъезда из страны я приобрел двух таких обезьян, и одна прожила у меня в доме несколько недель.

Краснолицая обезьяна относится, судя по всем существенным чертам строения, к тому же семейству цепкохвостых (Cebidae), как и остальные крупные американские виды, но отличается от всех своих сородичей тем, что имеет только рудимент хвоста - органа, достигающего у некоторых родственных видов максимальной известной в этом отряде ступени развития. Встретиться с почти бесхвостой американской обезьяной было делом до того необычным, что, когда в Европу пришли первые образцы, натуралисты предположили, будто этот орган был укорочен искусственно. Тем не менее уакари не вполне обособлена от родственных ей видов того же семейства: у нескольких других видов, также встречающихся на Амазонке, хвост при переходе от формы к форме постепенно удлиняется. Придаток этот полностью развит у тех родов (ревуны, Lagothrix, и паукообразные обезьяны), у которых на нижней его поверхности, около конца, имеется обнаженный участок, благодаря которому хвост становится чувствительным и полезным в качестве пятой руки при лазании. У остальных родов цепкохвостых (числом 7, насчитывающих 38 видов) хвост менее крепок, весь покрыт шерстью и мало помогает или вовсе не помогает при лазании; у нескольких видов, близко родственных уакари, он гораздо короче, чем у прочих. Все Cebidae, как длиннохвостые, так и короткохвостые,- древесные жители. Краснолицая обезьяна живет в лесах, которые затоплены в течение большей части года, и никогда, насколько известно, не спускается на землю; поэтому короткий хвост не является у нее признаком наземного образа жизни, как у макак и бабуинов Старого света. Она несколько отличается от типичных цепкохвостых по расположению зубов: резцы стоят косо, а в верхней челюсти сходятся, оставляя промежуток между крайними из них и клыками. Подобно всем остальным представителям семейства, она отличается от обезьян Старого света и от человека тем, что имеет по добавочному заднекоренному зубу (ложнокоренному) с каждой стороны в обеих челюстях, так что полный набор насчитывает 36 зубов вместо 32.

Белая уакари (Branchyurus calvus) встречается, по-видимому, только в одном месте в Южной Америке, а именно в только что упомянутом районе на берегах Япура, близ главного ее устья; но даже и там она, сколько мне удалось выяснить, водится только на западном берегу реки. Живут эти обезьяны небольшими группами на вершинах высоких деревьев, питаясь различными плодами. По словам охотников, белая уакари весьма проворна, но прыгает мало, предпочитая при путешествиях с дерева на дерево перебегать вверх и вниз по большим сучьям. Мать, как и у других видов отряда обезьян, носит детенышей на спине. Животных этих добывают живьем, стреляя в них из духовой трубки стрелами, смоченными разбавленным ядом урари. Подстреленные обезьяны проходят немалое расстояние, и, чтобы выследить их, нужно быть опытным охотником. Самым ловким считается тот, кто, не отставая от раненой обезьяны, успеет подхватить ее на руки, когда она упадет в изнеможении. Тогда в рот ее кладут щепотку соли - противоядие от урари, и животное оживает. Вид этот встречается редко даже в ограниченном районе своего распространения. Сеньор Кризостому послал шестерых самых искусных своих индейцев, и они охотились три недели, прежде чем раздобыли те 12 экземпляров, которые составили столь редкостный, великолепный дар его покровителям. Когда вольный охотник поймает одну такую обезьяну, он запрашивает за нее очень высокую цену (30-40 мильрейсов*), так как обезьяны эти пользуются большим спросом: их посылают в подарок влиятельным лицам вниз по реке.

* (От 3 фунтов 7 шиллингов до 4 фунтов 13 шиллингов.)

Пойманных описанным способом взрослых уакари очень редко удается приручить. Они раздражительны и угрюмы, отвергают любую попытку задобрить их и кусают всякого, кто рискнет подойти поближе. Они не издают какого-нибудь характерного крика, даже когда живут в родных лесах; в неволе они и вовсе молчат. Если не следить за уакари, они через несколько дней или недель впадают в апатию, отказываются от пищи и умирают. Многие гибнут от болезни, судя по симптомам, от воспаления легких. Одна уакари, которую я держал у себя дома, умерла от этого заболевания, прожив у меня около трех недель. Она очень скоро потеряла аппетит, хотя держал я ее на открытой веранде; шерсть ее, некогда длинная, гладкая и блестящая, стала какой-то грязной и косматой, как у выставленных в музеях образцов, а ярко-алый цвет ее лица потускнел. Когда животное здорово, цвет этот окрашивает все лицо до самых корней волос на лбу и висках, а внизу - до шеи, в том числе и отвислые щеки, спускающиеся ниже челюстей. Когда смотришь на животное с некоторого расстояния, кажется, будто кто-то наложил на лицо его толстый слой красной краски. Скоро моей обезьяне пришел конец: последние сутки она лежала без сил, учащенно дышала, и грудь ее тяжко вздымалась; цвет лица постепенно бледнел, но, даже когда она испустила дух, все еще оставался красным. Поскольку цвет этот не исчез полностью по истечении двух-трех часов после наступления смерти, я рассудил, что он обусловлен не только кровью, но отчасти и каким-то пигментом под кожей, сохраняющим долго свой цвет после того, как кровообращение прекратилось.

Краснолицые обезьяны и парауаку
Краснолицые обезьяны и парауаку

Немало насмотревшись на угрюмый нрав уакари, я был крайне удивлен, встретив в доме одного знакомого весьма бесцеремонную обезьяну этого вида. Когда я сел на стул, она выбежала из внутренней комнаты, вскарабкалась по моим ногам и приютилась на коленях, а затем, устроившись поудобнее, обернулась и взглянула на меня с обычным обезьяньим оскалом. Это было молодое животное; обезьяну поймали, когда мать ее была подбита отравленной стрелой; зубы у нее появились еще не все, а лицо было бледное и в крапинках, так как пылающий алый тон приходит только со зрелым возрастом; на бровях и губах росло немного длинных черных волос. Игривое существо росло в доме с детьми, бегало где угодно и ело вместе с остальными домочадцами. Лишь немногих животных не удается приручить бразильцам в этих селениях. Я видел даже, как молодые ягуары свободно бегали возле дома, и с ними обращались, как с домашними животными. Но животные, которые бывали у меня, редко привыкали, как бы долго ни оставались в моем распоряжении,- обстоятельство, вызванное, без сомнения, тем, что я всегда держал их в неволе.

Уакари - один из многочисленных видов животных, которых бразильцы называют мортал, т. е. хрупкого сложения, в отличие от дýру, т. е. крепких. Большая часть этих обезьян, отправляемых из Эги, погибает, не добравшись до Пара, и едва ли одна из дюжины попадает живой в Рио-де-Жанейро. Трудность, с какой они приспособляются к измененным условиям, имеет, вероятно, какую-то связь с очень малой областью распространения или ограниченностью местообитания животного в естественном его состоянии: его родина - область болотистых лесов, занимающая около 60 квадратных миль, хотя, быть может, только с южной стороны существует постоянно действующий барьер, препятствующий их расселению по гораздо большему пространству. Когда в 1858 г. я плыл вниз по реке на большой шхуне, у нас была с собой ручная взрослая уакари, которую пускали бегать по судну. Когда мы достигли устья Риу-Негру, нам пришлось задержаться на четыре дня, пока таможенные чиновники в Барре, за 10 миль, выправляли паспорта для нашей команды, и все это время шхуна стояла у самого берега, привязанная за бушприт к деревьям. И вот однажды утром краснолицая обезьяна убежала в лес. На поиски послали двух человек, но они вернулись через несколько часов, так и не найдя беглянки. Мы уже считали, что обезьяна пропала, но на следующий день она появилась на опушке леса и спокойно сошла по бушприту на свое обычное место на палубе. Она, очевидно, нашла лес Риу-Негру весьма мало похожим на леса дельты Япура и предпочла неволю свободе в столь не подходящем для нее месте.

Обезьяна парауаку. Другая эгская обезьяна, близко родственная уакари,- парауаку(Pithecta hirsuta), смирное безобидное создание с длинной медвежьей шерстью из грубых пятнисто-серых волос. Шерсть нависает над головой, наполовину скрывая приятное крохотное личико, и одевает до самого конца хвост, который достигает 18 дюймов, превышая длиной туловище. Парауаку встречается на материковых землях северного берега Солимоинса от Тунантинса до Перу. Она водится также к югу от реки, а именно на берегах Тефе, но форма там иная, несколько отличающаяся окраской. Эту форму д-р Грей описал, как особый вид, под названием Pithecia albicans. Парауаку - тоже очень нежное создание, редко выживающее даже несколько недель в неволе; но те, кому удается продержать ее живой месяц-другой, приобретают самого милого домашнего зверька. Один из экземпляров Pithecia albicans, хранящийся ныне в Британском музее, принадлежал при жизни одному молодому французу, моему соседу в Эге. За несколько недель эта обезьянка стала до того ручной, что следовала за хозяином по улицам, как собака. Мой друг был портной, и зверек имел обыкновение большую часть дня сидеть у него на плече, пока он трудился за своим столом. Тем не менее она враждебно относилась к посторонним и не поддерживала добрых отношений ни с кем из семьи моего друга, кроме его самого. Я не видел ни одной обезьяны, которая обнаруживала бы такую сильную привязанность к одному человеку, как это кроткое, смирное, молчаливое созданьице. Энергичные и страстные капуцины занимают, по-видимому, первое место среди южноамериканских обезьян по смышленности и восприимчивости, а у коаита, должно быть, самый кроткий и податливый нрав; но парауаку - пусть это мрачное, неприветливое животное - превосходит всех способностью привязываться к отдельным представителям человеческого рода. Она не лишена, однако, ни смышлености, ни хороших нравственных качеств; это доказала однажды своим поведением наша маленькая любимица. Мой сосед ушел утром из дому; заметив отсутствие друга и заключив, что он, наверно, у меня, так как они имели обыкновение ежедневно заходить вдвоем ко мне, обезьянка направилась к моему жилищу напрямик по садам, деревьям и зарослям, а не вокруг, по улице. Прежде она никогда так не поступала, и об этом пути ее мы узнали только от соседа, наблюдавшего за ее передвижением. Добравшись до моего дома и не найдя своего хозяина, она вскарабкалась ко мне на стол и села в ожидании с выражением смиренной покорности. Вскоре вошел мой друг, и обрадованная обезьяна вскочила к нему на плечо - на обычное свое место*.

* (Разумеется, Бейтс в этом рассказе чрезмерно очеловечивает обезьяну, приписывая ей чисто человеческую способность суждения: обезьяна "умозаключила" и т. д. Возможно, правда, что в данном случае это не более чем образное выражение и что в действительности Бейтс имел в виду нечто вроде "бессознательного умозаключения" (по терминологии Гельмгольца) или павловских условных рефлексов.)

Ночные обезьяны. Третий интересный род обезьян, встречающийся близ Эги, - Nyctipithecus, или ночные обезьяны, называемые индейцами эй-а. Я обнаружил два вида их, близко родственные между собой; тем не менее они совершенно различны, поскольку живут в одних и тех же лесах, не сливаясь и не скрещиваясь между собой. Весь день напролет они спят в дуплах деревьев и выходят охотиться на насекомых и есть плоды только по ночам. Размер их невелик: длина туловища около фута, хвоста - 14 дюймов; они густо одеты мягким коричневым мехом, как у кролика. Физиономией они напоминают сову или тигровую кошку: лицо круглое и окружено кольцом белесой шерсти; мордочка совсем не выдается вперед; рот и подбородок малы; уши очень коротки и едва виднеются надшерстью на голове; глаза большие, желтоватого цвета, с немигающим взглядом ночного хищника. Белесый лоб украшен тремя черными полосками, которые у одного вида (Nyctipithecus trivirgatus) тянутся до макушки, а у другого (N. felinus) сходятся на верху лба. N. trivirgatus был описан впервые Гумбольдтом, который открыл его на берегах Касикьяре, около истоков Риу-Негру.

Я держал в течение многих месяцев ручного N. trivirgatus, которого подарил мне детенышем компадри-индеец от имени моего крестного сына сразу же после крещения. Днем обезьяны эти просыпаются от малейшего шума, и, когда человек проходит мимо дерева, на котором они спрятались, его пугает внезапное появление нескольких полосатых мордочек, заполнивших отверстие дупла в стволе. При таких обстоятельствах мой компадри открыл целую колонию и взял оттуда обезьяну, которую отдал мне. Мне пришлось держать обезьяну на цепочке, и потому она так и не освоилась вполне. Впрочем, однажды я видел ручную обезьяну другого вида (N. felinus), такую же живую и проворную, как капуцины, но менее шаловливую и более доверчивую - она с восторгом принимала ласки всякого, кто заходил в дом. Правда, хозяин обезьяны, муниципальный судья в Эге д-р Карлус Мариана, в течение многих недель обращался с ней с чрезвычайной добротой, позволяя спать с ним в одном гамаке ночью и прятаться у него за пазухой в то время дня, когда он читал лежа. Все очень любили ее за опрятность, привлекательную внешность и манеры. Свою ручную обезьяну я держал в ящике, куда поставил стеклянную банку с широким горлом. Когда кто-нибудь входил в комнату, обезьяна кидалась в банку вниз головой, там переворачивалась и через мгновение высовывала свое любопытное личико, чтобы разглядеть пришельца. Она проявляла большую активность ночью: насколько позволяла цепочка, носилась по комнате за тараканами и пауками и время от времени испускала гортанный крик, похожий на приглушенный лай собаки. Карабкаясь между ящиком и стеной, она широко расставляла конечности, опираясь на ладони и концы растопыренных пальцев, согнутых под острым углом в суставах, и таким образом с величайшей легкостью взбиралась на самый верх. Хотя она предпочитала насекомых, но ела и все виды плодов; зато она не притрагивалась ни к сырому, ни к вареному мясу и очень редко пила. Мне говорили люди, которые держали этих обезьян около дома без привязи, что эй-а спасают комнаты не только от летучих мышей, но и от насекомых-паразитов. Моя эй-а, когда к ней подступали осторожно, давала себя погладить, но при грубом обращении всегда тревожилась, жестоко кусалась, отбивалась руками и шипела, как кошка. Как я уже упоминал, эту мою любимицу убиларевнивая обезьяна - капарара, которую я держал в то же самое время у нас в доме.

Обезьяны барригудо. В дополнение к уже упомянутым видам в лесах Верхней Амазонки было найдено еще 10 видов обезьян. Все они ведут исключительно древесный и дневной образ жизни и живут стаями, путешествуя с дерева на дерево, причем матери несут своих детенышей за спиной; можно было бы сказать, что они ведут жизнь, сходную по сути с жизнью индейцев парарауате, и точно так же грабят от случая к случаю плантации, расположенные поблизости от их пути. Некоторых обезьян я встречал также на Нижней Амазонке и упоминал о них в предыдущих главах книги. Из остальных самая замечательная - макаку барригудо, или сумчатая обезьяна, португальских колонистов, один из видов Lagothrix. Род этот очень близок с коаита, или паукообразными обезьянами, и имеет такой же чрезвычайно сильный и гибкий хвост, снабженный с нижней стороны голой "ладошкой", как на руке, для хватания. Однако барригудо - животные весьма неуклюжие, тогда как паукообразные обезьяны замечательны стройностью своего тела и конечностей. Я раздобыл экземпляры обезьян, которых считали относящимися к двум видам: к одному (L. olivaceus, Spix?) относили обезьян с серой шерстью на голове, к другому (L. humboldtii) - с черной шерстью. И те и другие живут в одних и тех же местах и являются, вероятно, лишь различно окрашенными особями одного вида. Я послал в Англию самца одной из этих форм; туловище его имело 27 дюймов в длину, а хвост 26 дюймов; это была самая крупная обезьяна, какую я только видел в Америке, исключая черного ревуна с туловищем 28 дюймов в высоту. Кожа на лице барригудо черная и морщинистая, лоб низкий, с выступающими бровями; чертами своими он поразительно напоминает старого негра. В лесах барригудо ведет себя не очень активно; питается он исключительно плодами; индейцы много охотятся на него, так как мясо его - превосходная пища. Исходя из того, что рассказывал человек, которого я нанял собирать для меня птиц и млекопитающих и который долгое время жил среди индейцев тукуна около Табатинги, я подсчитал, что одна группа этого племени, насчитывающая 200 человек, ежегодно уничтожает 1200 барригудо для употребления в пищу. Вид этот очень многочислен в лесах на возвышенностях, но вследствие длительного преследования редко встречается теперь в окрестностях больших деревень. На Нижней Амазонке барригудо не встречается вовсе. В неволе он ведет себя весьма чинно, выказывая нрав кроткий и доверчивый, как у коаита. Все эти черты прирученного барригудо вызывают большой спрос на него; но в отличие от коаита он не вынослив и редко переживает плавание вниз по реке в Пара.

Игрунки. Теперь остается упомянуть об игрунках, составляющих второе семейство американских обезьян. Наш старый друг Midas ursulus из Пара и с Нижней Амазонки не встречается в верховьях реки, но вместо него появляется близко родственный вид, по-видимому, Midas rufoniger,Gervais, у которого рот окружен довольно длинной белой шерстью. Повадки у этого вида такие же, как у M. ursulus, и вообще представляется вероятным, что это форма или раса того же вида, изменившаяся в процессе приспособления к иным условиям жизни. Однажды, бродя по лесной тропе, я увидел стаю этих проворных зверьков, перебиравшихся с дерева на дерево; одна обезьянка прыгнула и, пытаясь ухватиться за ветку, промахнулась. Она полетела вниз головой с высоты не менее 50 футов, но изловчилась и упала на ноги на тропинку; быстро обернувшись, она несколько мгновений пристально разглядывала меня, а затем весело поскакала дальше, чтобы вскарабкаться на другое дерево. На Тунантинсе я подстрелил пару игрунок очень красивого вида, по-моему, M. rufoniger.

Шерсть у них была блестящая и гладкая, спина темно-коричневого, а нижняя половина туловища - густо-черного и Красноватого цвета. Третий вид (встречающийся в Табатинге, в 200 милях к западу) окрашен в густой черный цвет, только рот окружен кольцом белой шерсти. С небольшого расстояния кажется, будто зверек держит в зубах шарик белоснежной ваты. Последний вид, о котором я упомяну,- Hapale pygmaeus, одна из самых миниатюрных форм отряда обезьян; три экземпляра, у которых туловище имело всего 7 дюймов в длину, я раздобыл около Сан-Паулу. Крохотное личико обрамлено длинными бурыми бакенбардами, которые естественным образом оказываются зачесанными за уши. В целом животное рыжевато-бурого цвета, но хвост украшен изящными черными полосками. Вернувшись в Англию, я с удивлением узнал, что, судя по образцам Британского музея, карликовую игрунку нашли также в Мексике; между тем, насколько известно, ни одна другая амазонская обезьяна не ушла далеко с великой речной равнины. Итак, самый маленький и явно самый слабый во всем отряде вид каким-то образом приобрел наиболее широкое распространение.

Жупура. Здесь можно упомянуть об одном любопытном животном, которое известно натуралистам как кинкажу, а амазонскими индейцами называется жупура и причисляется ими к обезьянам. Это Cercoleptes caudivolvus; некоторые авторы считают его формой, промежуточной между семейством лемуров отряда обезьян и стопоходящими хищниками, т. е. семейством медведей. Он, однако, не состоит в близком родстве с какой бы то ни было группой американских обезьян, так как у него по 6 резцов в каждой челюсти и длинные когти вместо ногтей, конечности же имеют обычную форму ноги, а не руки. Морда у него коническая и заостренная, как у многих лемуров с Мадагаскара; выражением физиономии, привычками и повадками он также напоминает лемуров. Очень гибким концом хвоста он обвивает ветки при лазании. Я не видел этого животного и не слыхал ничего о нем, пока жил на Нижней Амазонке, но в верховьях реки, от Тефе до Перу, оно встречается довольно часто. По своим повадкам жупура, подобно Nyctipithecus, - животное ночное, хотя глаза у него в отличие от этих обезьян блестящие и темные. Странствуя с одним индейцем по низменным берегам игапо Тефе, милях в 20 выше Эги, я видел жупура в значительных количествах. Как-то ночью мы спали в доме одного туземного семейства, в чаще леса; там справляли праздник, и, так как из-за множества гостей под крышей не оказалось места, чтобы развесить наши гамаки, мы улеглись на циновке под открытым небом, около навеса, посреди рощи плодовых деревьев и пупуньевых пальм. Уже за полночь, когда все стихло после праздничного шума и я прислушивался к глухим взмахам крыльев бесовских стай вампиров, теснившихся у деревьев кажу, со стороны леса послышался шелест и на фоне ясного лунного неба показалась группа стройных длиннохвостых животных, которые, перепрыгивая с ветки на ветку, двигались через рощу. Многие задерживались на пупуньевых деревьях, и тогда суматоха, щебет и вопли, сопровождаемые звуками от падения плодов, свидетельствовали о том, чем занимались животные. Сначала я принял их за Nyctipithecus, но оказалось, что это жупура; на другой день рано утром хозяин дома поймал молодого зверька и отдал его мне. Я держал его у себя дома несколько недель, кормя бананами и маниоковой крупой, смешанной с патокой. Он очень скоро стал ручным, позволял гладить себя, но к посторонним относился вовсе не так доверчиво, как ко мне. К сожалению, моего зверька загрызла соседская собака, забравшаяся в комнату, где я держал его. Животное это очень трудно добыть живым, да и убежище его в дневные часы неизвестно туземцам, а потому мне так и не удалось достать второй живой экземпляр.

Летучие мыши. Из прочих млекопитающих я упомяну только летучих мышей, живущих в очень больших количествах в лесу, а также в домах селений. Многие мелкие и своеобразные виды, обитающие в лесу, скрываются днем в тенистых уголках под широкими листовыми пластинами Heliconia и других растений; иногда они прицепляются к стволам деревьев. Когда бродишь днем по лесу, особенно по сумрачным лощинам, почти всегда случается спугнуть летучих мышей с мест их ночлега, а ночью нередко видишь, как они в огромных количествах порхают около деревьев по тенистым берегам узких протоков. Не уделяя особого внимания летучим мышам, я поймал их в Эге в общей сложности 16 различных видов.

Вампир. Маленький серый кровопийца Phyllostoma, о котором в одной из предыдущих глав я говорил, что нашел его у себя в комнате в Карипи, встречается и в Эге, где, по общему мнению, посещает ночью спящих и сосет у них кровь. Но здесь вампир намного превосходил своей численностью остальных представителей семейства летучих мышей - листоносов. Это самый крупный южноамериканский вид, имеющий 28 дюймов в размахе крыльев. Не найдется животного с физиономией более отвратительной, чем у этого создания. Представьте себе большие кожистые уши на голове, выступающие в стороны и наверх, прямой копьевидный отросток на кончике носа, оскал зубов и сверкающие черные глаза - все это вместе составляет образ, напоминающий какого-то насмешливого бесенка из сказки. Не удивительно, что одаренный воображением народ приписывает столь уродливому животному бесовские инстинкты. Однако вампир - самая безвредная из всех летучих мышей, и безобидный нрав его хорошо известен жителям амазонских берегов. Я нашел тут два вида - один с черноватой шерсткой, другой с рыжеватой - и убедился, что оба питаются преимущественно плодами. Церковь в Эге служила главной квартирой обоим видам; сидя у своей двери в короткие вечерние сумерки, я обыкновенно наблюдал, как они десятками вылетали из большого открытого окна позади алтаря и весело щебетали, устремляясь к опушке леса. Иногда они залетали в дома; когда я в первый раз увидал, как вампир тяжело кружит по моей комнате, то принял его за ручного голубя, сбежавшего от одного из моих соседей. Я вскрывал желудки у нескольких летучих мышей и обнаружил в них массу из мякоти и семян плодов, перемешанных с небольшим количеством остатков насекомых. Туземцы говорят, что вампиры объедают спелые плоды кажу и гуйявы с деревьев в садах, но, сравнив семена из их желудков с семенами всех культурных деревьев Эги, я убедился в отсутствии сходства между ними, поэтому представляется вероятным, что вампиры обыкновенно отправляются в лес за пищей, а по утрам возвращаются в селение спать, так как здесь они оказываются в большей безопасности от хищных зверей, чем в естественных своих обиталищах в лесу.

Птицы. Мне уже представлялся случай упомянуть о некоторых интересных птицах, встречающихся в районе Эги. Первое, что поражает новичка в лесах Верхней Амазонки, - общая бедность их птицами; действительно нередко случалось, что я, бродя по самым пышным и пестрым местам леса, за целый день не встречал ни единой птицы. Тем не менее в области обитает несколько сот видов, и многие из них многочисленны, а иные бросаются в глаза своим ярким оперением. Причину кажущейся скудости птиц следует искать в том, что лес, составляющий их местообитание, поразительно однообразен и густ на протяжении тысяч миль. Птицы этой области живут стаями, по крайней мере в то время года, когда их всего легче найти, но плодоядные виды встречаются лишь тогда, когда созревают определенные дикие плоды, а чтобы выяснить точное месторасположение деревьев, нужно потратить Целые месяцы. Насекомоядных птиц обычно не считают стайными, но тем не менее это так: птицы различных видов, относящихся ко многим семействам, объединяются для охоты за насекомыми или для поисков пищи. В поведении этих объединенных стай охотников за насекомыми немало любопытного, и оно заслуживает нескольких замечаний.

Охотясь на узких тропах, проложенных через лес в окрестностях домов и селений, можно на протяжении нескольких дней так и не увидеть сразу большого числа птиц, но то и дело вдруг оказывается, что окружающие кусты и деревья изобилуют птицами. Там водятся десятки, а может быть и сотни птиц и все они беспрестанно в движении: дятлы и древолазы (от видов не крупнее воробья до видов величиной с ворону) взбегают по стволам деревьев; танагры, муравьеловки, колибри, мухоловки и бородатки порхают по листьям и нижним веткам. Суетливая стая не теряет времени, и хотя движется она согласно, каждая птица самостоятельно обыскивает кору, листок или ветку; бородатки посещают все глиняные гнезда термитов на деревьях, расположенных по линии их пути. Через несколько минут стая удаляется, и лесная тропа остается пустынной и безмолвной, как прежде. С течением времени я настолько привык к этим повадкам птиц в лесах близ Эги, что при желании мне -обыкновенно удавалось разыскать стаю объединившихся мародеров. В каждой небольшой округе имеется, по-видимому, одна такая стая, а так как чаще всего она проходит по ограниченной полосе вторично выросшего леса, то я обычно осматривал различные тропинки и в конце концов настигал ее.

Индейцы обращали внимание на эти смешанные охотничьи отряды птиц, но, видимо, не замечали, что те занимаются поисками насекомых. Недостаток познания они, как то обычно для полуцивилизованного народа, восполняют теорией, уже превратившейся в миф, будто кочующие стаи ведет за собой вперед серая птичка, называемая уира-пара: она чарует остальных птиц и манит за собой в утомительное странствие по чаще. В объяснении этом, безусловно, есть какое-то правдоподобие, потому что иногда видишь, как одинокие птицы, попадающиеся на пути шествия, увлекаются толпой, а то тут, то там среди остальных встречаются чисто плодоядные птицы, как будто и их влечет за собой блуждающий огонек. Туземные женщины, даже белые и метиски, живущие в городах, приписывают суеверный смысл шкурке и перьям уира- пара, полагая, что, если держать их в комоде, этот талисман привлечет к счастливым обладательницам толпу влюбленных и поклонников. Поэтому птички эти кое-где пользуются большим спросом, и охотники продают их втридорога глупым девицам, которые делают чучела, высушивая птиц на солнце целиком вместе с перьями. Мне ни разу не удалось повидать эту знаменитую птичку в лесу. Однажды я поручил индейцам раздобыть для меня образцы, но, после того как один и тот же человек (замечательный знаток леса) приносил мне в качестве уира-пара каждый раз разные виды птиц - в общей сложности три вида, - я счел всю историю вздором. Самое простое объяснение, заключается, по-видимому, в том, что птицы объединяются в стаи под влиянием инстинкта самосохранения: объединенные, они составляют менее легкую добычу для дневных хищных птиц, змей и других врагов, нежели в том случае, если бы кормились поодиночке.

Туканы. Тукан Кювье. Из этого семейства птиц, столь заметных своими крупными размерами и строением своих огромных и легких клювов, птиц столь характерных для тропических американских лесов, близ Эги водится пять видов. Наиболее распространен тукан Кювье, крупная птица, отличающаяся от ближайших своих сородичей шафрановым (вместо красного) оттенком перьев внизу спины. Он встречается круглый год, так как размножается в окрестностях, кладя яйца в дупла деревьев, очень высоко над землей. В продолжение большей части года птицы эти встречаются поодиночке или небольшими стаями и тогда очень пугливы. Иногда видишь, как одна такая стайка из четырех-пяти птиц сидит часами напролет среди верхних ветвей высоких деревьев, испуская поразительно громкий пронзительный визг, причем одна птица, забравшаяся выше остальных, действует, очевидно, как руководитель этого нестройного хора; впрочем, нередко слышишь, как две птицы визжат по очереди и на разный лад. Эти крики звучат примерно так: токано-токано; отсюда, вероятно, и происходит индейское название этого рода птиц. В этих случаях подстрелить туканов трудно, так как их чувства до того обострены, что они замечают охотника прежде, чем он подойдет к дереву, на котором они сидят, пусть он даже наполовину скрыт среди подлеска в 150 футах под ними. Они вытягивают вниз шеи, чтобы рассмотреть, что делается под деревьями, и, заметив малейшее движение в листве, улетают в менее доступные части леса. В то же время года иногда встречаются одинокие туканы, молча скачущие вверх и вниз по большим сучьям и осматривающие трещины в древесных стволах. Линяют они в период с марта до июня, одни особи раньше, другие позже. Когда минует этот период вынужденного спокойствия, они вдруг появляются в сухом лесу близ Эги большими стаями - птицы собираются, вероятно, из окрестных лесов игапо, которые тогда затопляются и охлаждаются. Теперь птицы чрезвычайно доверчивы. Когда стаи их передвигаются, тяжело перелетая с сука на сук, по низким деревьям, они становятся легкой добычей охотников, и в Эге всякий, кто может достать какое-нибудь ружье и хоть немного пороху и дроби или духовую трубку, ежедневно отправляется в лес, чтобы подстрелить несколько пар туканов на обед, ибо, как уже отмечалось, население Эги весь июнь и июль питается исключительно вареными и жареными туканами: птицы в эту пору очень жирны, а мясо их чрезвычайно сладкое и нежное.

Всякий, увидев тукана, поневоле задает вопрос, зачем ему громадный клюв, который у некоторых видов достигает 7 дюймов в длину и более 2 дюймов в ширину. Можно сделать здесь несколько замечаний по этому поводу. Старинные натуралисты, будучи знакомы лишь с клювом тукана, который эти знатоки XVI и XVII столетий считали чудом природы, приходили к выводу, что птица должна принадлежать к к отряду водяных и перепончатопалых, поскольку последний включает в себя так много видов с замечательно развитым клювом, приспособленным для ловли рыбы. Кроме того, некоторые путешественники сообщали невероятные истории о том, что туканы выходят к берегам рек поесть рыбы, и сообщения эти также поддерживали господствовавшие в течение долгого времени ошибочные взгляды на повадки птиц. В настоящее время, однако, хорошо известно, что туканы по своему образу жизни - настоящие древесные птицы и относятся к группе (включающей в себя трогонов, попугаев и борода-ток*), все представители которой плодоядные. На Амазонке, где эти птицы очень распространены, никто не притязает на то, будто, когда-либо видел тукана в естественном состоянии, который ходил бы по земле или тем более вел себя как водоплавающая или голенастая птица. Профессор Оуэн, вскрывая туканов, нашел, что зоб их не так хорошо приспособлен к перетиранию пищи, как у других растительноядных, и, основываясь на наблюдении Бродрипа над ручным туканом, который пережевывал жвачку, пришел к выводу, что большой снабженный зубчиками клюв полезен при сохранении и повторном прожевывании пищи. Вряд ли можно утверждать, что клюв этот - очень хорошее приспособление для того, чтобы хватать и давить мелких птичек или доставать их из гнезд в расщелинах деревьев - привычка, которую приписывают туканам некоторые авторы. Полое, ячеистое строение внутренности клюва, его искривленная и неуклюжая форма, отсутствие в нем силы и неточность схватывания заставляют думать о недостаточной приспособленности, если таково назначение этого органа. Несомненно, однако, что главная пища туканов - плоды, и именно в том способе, каким достают они плоды, приходится искать объяснение пользы от неуклюжих клювов.

* (Capitoninae, G. R. Cray.)

Цветы и плоды на вершинах больших деревьев растут в южноамериканских лесах главным образом у кондов тонких веток, не выдерживающих сколько-нибудь значительного веса, поэтому все животные, питающиеся плодами или находящимися в цветках насекомыми, должны владеть, разумеется, какими-то средствами, для того чтобы издали добираться до концов цветоножек. Обезьяны достают себе корм, протягивая свои длинные руки, а то и хвост, чтобы подвести плод поближе ко рту. Колибри наделены высоко совершенными летательными органами с соответственно развитыми мышцами, и при помощи этих органов они в состоянии держаться в воздухе перед цветками, пока обшарят их вволю. Впрочем, эти сильные в полете создания, если только имеют возможность подобраться достаточно близко к соседним цветкам, обследуют их в поисках насекомых, оставаясь сидеть на своем месте. У трогонов слабые крылья и вялый темперамент. Они добывают себе корм, сидя тихонько на низких ветвях в лесном сумраке и высматривая плоды на окружающих деревьях; всякий раз, когда им захочется схватить кусочек, они устремляются к нему, как будто с усилием, и возвращаются на прежнее место.

Бородатки (Capitoninae), по-видимому, не наделены никакими особенностями ни в повадках, ни в строении, которые позволяли бы им хватать плоды, и в этом отношении, если исключить из рассмотрения клюв, они сходны с туканами - у обеих групп тяжелое туловище со слабыми органами полета, так что кормиться на лету они не могут. Тут-то и становится очевидным назначение огромного клюва. Он позволяет тукану доставать и поедать плоды сидя и уравновешивает таким образом те невыгоды, которые в противном случае принесли бы птице тяжелое туловище и ненасытный аппетит в соревновании с родственными группами. Поэтому связь между необыкновенно удлиненным клювом тукана и способом, каким он добывает пищу, в точности такова же, как между длинной шеей и губами жирафа и способом, которым это животное ощипывает листву. Клюв тукана вряд ли можно рассматривать как вполне совершенный инструмент для цели, о которой было рассказано выше, но природа, по-видимому, не изобретает органы сразу для выполнения тех функций, к которым они приспособлены в данное время, а использует то в одном, то в другом месте уже существующие структуры или инстинкты, если они оказываются под рукой в такой момент, когда возникает потребность в их дальнейшем изменении.

Однажды, проходя по главной тропе в лесу около Эги, я увидал одного тукана, чинно сидевшего на низкой ветке у самой дороги, и без труда схватил его рукой. Оказалось, что это беглая ручная птица; никто, однако, не явился за ней, хотя я держал ее у себя дома несколько месяцев. Птица была заморенной и полумертвой от голода, но после нескольких дней хорошего питания к ней вернулись здоровье и живость, и она стала самым забавным домашним животным, какое только можно вообразить.


О повадках ручных туканов уже опубликовано много превосходных отчетов, и нет нужды поэтому подробно описывать повадки моей птицы; однако я не припомню, чтобы встречал какое-либо упоминание о смышлености и доверчивом нраве одомашненных туканов, а моя птица в этом отношении, видимо почти не уступала попугаям. Я вопреки своей обычной практике с ручными животными позволил тукану свободно гулять по дому; однако он ни разу не забирался на мой рабочий стол, после того как я больно проучил его, когда он сделал это в первый раз. Спал он обыкновенно на верху коробки в углу комнаты в обычном для этих птиц положении, а именно, положив длинный хвост прямо на спину и сунув клюв под крыло. Ел он все, что ели мы,- говядину, черепаху, рыбу, фаринью, плоды - и был завсегдатаем у нас за столом, у скатерти, разостланной на циновке. Тукан имел волчий аппетит и отличался совершенно поразительными пищеварительными способностями. Он выучился точно определять часы приема пищи, и после первой недели-двух нам с трудом удавалось не пускать его в столовую, где он становился очень наглым и докучливым. Мы старались удержать его, заперев в заднем дворе, отделенном высокой изгородью от улицы, куда открывалась наша передняя дверь; но тукан обыкновенно взбирался по изгороди и, совершив длинный обход, припрыгивал в столовую, появляясь с величайшей пунктуальностью в тот момент, когда подавали к столу. Потом он завел привычку гулять по улице около нашего дома, и однажды его украли; мы уже считали его пропавшим. Но через два дня наш тукан вошел в обеденный час в открытую дверь прежней своей походкой, с лукавым сорочьим выражением на физиономии; он убежал из дома, где его стерег укравший его человек, с дальнего конца селения.

Арасарú обыкновенный(Pteroglossus beauharnaisii). Из встречающихся около Эги четырех мелких туканов, или арасарй, самый красивый по расцветке, пожалуй, Pteroglossus flavirostris: грудь у него украшена широкими поясами густомалинового и черного цвета, но самый интересный вид из всех - арасари обыкновенный, или тукан Богарнэ. Перья на голове этой своеобразной птицы преобразовались в блестящие тонкие роговые пластинки черного цвета, закрученные вверх на концах и похожие на стружки из стали или эбенового дерева; витой гребешок расположен на макушке в виде парика. Мы с м-ром Уоллесом встретили этот вид впервые во время плавания вверх по Амазонке, в устье Солимоинса; начиная оттуда, птица эта остается довольно распространенной на материке до самого Фонти-Боа, по крайней мере на южном берегу реки, но я не слыхал, чтобы она встречалась дальше к западу. Она появляется большими стаями в лесах около Эги в мае и июне, когда кончает линять. Я никогда не видал, чтобы эти стаи собирались на плодовых деревьях: они всегда двигались по лесу, прыгая с ветки на ветку по низким деревьям, отчасти скрытые среди листвы. Ни один вид арасарй, насколько мне известно, не издает тявкающих звуков, подобно крупным туканам (Rhamphastos); звуки, издаваемые видом с витым гребнем, очень своеобразны и напоминают лягушечье кваканье. С этими птицами у меня произошло одно забавное приключение. Я сбил одну из них выстрелом с довольно высокого дерева в темной лощине в лесу и вошел в чащу, куда упала птица, чтобы завладеть добычей. Она была только ранена и, когда я попробовал ее схватить, подняла громкий вопль. В то же мгновение, как по волшебству, тенистый уголок словно наполнился этими птицами, хотя ни одной из них не было видно, когда я входил в джунгли. Они спускались ко мне, прыгая с сука на сук, иные висели на петлях и канатах деревянистых лиан, и все квакали и хлопали крыльями, точно фурии. Если бы в руках у меня была длинная палка, я мог бы пристукнуть нескольких птиц. Убив раненого арасари, я стал готовиться добыть еще экземпляры и наказать крикунов за наглость, но, как только вопли их товарища прекратились, они забрались на деревья и, прежде чем я успел перезарядить ружье, все до одного исчезли.

Происшествие с арасари
Происшествие с арасари

Насекомые. В окрестностях Эги было найдено свыше 7 тыс. видов насекомых. Здесь я вынужден ограничиться лишь несколькими замечаниями об отряде чешуекрылых и о муравьях; отдельные виды последних, встречающиеся преимущественно на Верхней Амазонке, проявляют самые необыкновенные инстинкты.

Я нашел в Эге около 550 различных видов дневных бабочек. Кто хоть немного знаком с энтомологией, сможет составить себе некоторое понятие о том, как много здесь бабочек, если я упомяну, что в десяти минутах ходьбы от моего дома встретил 18 видов настоящих Papilio (род парусников). Факт этот - самый яркий штрих, характеризующий эту область с исключительным богатством растительности, разнообразной природой, вечным теплом и влажным климатом. Но ни одно описание не может дать достаточного представления о красоте и разнообразии форм и красок у этих насекомых в окрестностях Эги. Я уделил им особенное внимание, так как убедился, что это подразделение, пожалуй, больше всякой другой группы животных или растений способно доставить факты, иллюстрирующие те изменения, которые претерпевают в природе все виды при перемене местных условий. Это случайное преимущество объясняется простотой и отчетливостью видовых особенностей насекомых, а отчасти той легкостью, с какой можно собрать весьма обширную коллекцию образцов и разместить их рядом для сравнения. Отчетливость видовых признаков объясняется, вероятно, тем, что все поверхностные проявления изменений в их организации сильно выражены и становятся чрезвычайно ясными, воздействуя на сеть жилок, форму и цвет крыльев, которые, по мнению многих анатомов, являются непомерно увеличенными расширениями кожи вокруг дыхательных отверстий на груди насекомых. Эти расширения одеты крохотными перышками, или чешуйками, окрашенными правильными узорами, меняющимися в соответствии с малейшей переменой в условиях, в которых находится вид. Можно поэтому сказать, что на этих расширенных перепонках природа пишет, как на листе бумаги, историю модификаций вида - до того точно отмечаются на них все изменения в организации. Более того, одинаковые цветовые узоры крыльев обычно довольно точно показывают степень кровного родства видов. Поскольку законы природы должны быть одинаковы для всех живых существ, выводы, доставляемые этой группой насекомых, должны оказаться применимыми ко всему органическому миру; поэтому изучение бабочек - существ, считающихся символом легкости и беспечности,- занятие отнюдь не презренное: наступит день, когда его оценят как одну из самых важных ветвей биологической науки.

Прежде чем приступать к описанию муравьев, здесь можно привести несколько замечаний о своеобразных коробочках и коконах, какие плетут гусеницы некоторых ночных бабочек, встречающихся в Эге. Первый, о котором можно упомянуть,- один из самых превосходных образцов искусства насекомых, какой я когда-либо видел. Это кокон размером с воробьиное яйцо и цвета буйволовой кожи или розового, сплетаемый в крупную сетку из шелка одной гусеницей; он часто встречается на узких аллеях в лесу, где свисает с кончиков листьев на крепкой шелковой нити 5-6 дюймов в длину. Висящий таким образом высоко в воздухе кокон - весьма заметный предмет. Блестящие нити, из которых он связан, довольно крепки, и потому конструкцию не могут разорвать своими клювами насекомоядные птицы, а подвесное положение вдвойне гарантирует кокон от их нападений; когда птицы клюют его, сооружение отскакивает назад. С каждого конца этой яйцевидной сумки имеется по маленькому отверстию, через которые вылетает бабочка, когда она вылупится из маленькой куколки, спокойно сидящей в своей воздушной клетке. Бабочка тусклого темно-серого цвета и принадлежит к группе Lithosiide семейства шелкопрядов (Bombycidae). Приступая к сплетению кокона, гусеница спускается с кончика избранного ею листа, прядя шелковую нить, толщина которой медленно возрастает по мере опускания. Выпустив шнурок на нужную длину, она начинает плести свою изящную сумку, разместившись в середине ее: прядет шелковые кольца, расставляя их через правильные промежутки и соединяя при помощи поперечных нитей, так что готовое сооружение состоит из сетчатой ткани с прямоугольными ячейками почти одинакового размера. Работа занимает около четырех дней; закончив ее, закупоренная гусеница становится дряблой, кожа у нее сморщивается и трескается, после чего остается неподвижная вытянутой формы куколка, опирающаяся на боковые стенки своего шелкового кокона.

Висячий кокон ночной бабочки
Висячий кокон ночной бабочки

В Эге встречается много других видов из того же семейства коконопрядов; некоторые отличаются от остальных тем, что гусеницы их строят коробочки из кусочков дерева или листьев, где и живут в безопасности от всех врагов, пока кормятся и растут. Я видел много таких видов: одни связывали тонкими шелковыми нитями мелкие кусочки прутьев и таким образом сооружали трубки, как у личинок ручейника; другие (Saccophora) предпочитали для той же цели листья, устраивая из них удлиненную сумку, открытую с обоих концов и выложенную изнутри густой пряжей. Трубки взрослых гусениц Saccophora имеют 2 дюйма в длину, и на этой-то стадии я и встречал их обычно. Они питаются листьями меластомы, и, поскольку при ползании вес такого крупного жилища оказался бы больше, чем сможет выдержать живущая в нем гусеница, насекомое прикрепляет коробочку одной или несколькими нитями к листьям или веткам, около которых оно кормится.

Муравьи-фуражиры. Об этих муравьях, смешиваемых по-видимому с саубами, очерк образа жизни которых дан в первой главе этой книги, было опубликовано много запутанных утверждений в описаниях путешествий и повторено в трудах по естественной истории. Сауба - растительноядное насекомое и не нападает на других животных; опубликованные рассказы о хищных муравьях, которые охотятся огромными армиями, наводящими ужас, где бы они ни появились, относятся только к Eciton, или муравьям-фуражирам, совершенно иной группе этого подразделения насекомых. Индейцы называют Eciton тауока и, когда те идут через лес, всегда бдительно следят за их армиями, чтобы избежать их нападения. Я встретил 10 различных видов, и почти каждый продвигался по своей собственной системе; 8 видов, как выяснилось, когда я отправил их в Англию, оказались новыми для науки. Некоторые встречались во всех частях страны, а один - только на открытых кампу Сантарена, но, поскольку почти все виды встречаются в Эге, где лес наводнен их армиями, я приберег рассказ об образе жизни всего рода до этой части моего повествования. Eciton по привычкам сходны со странствующими муравьями тропической Африки, однако по строению они далеки от африканских муравьев и, действительно, принадлежат к совсем иной подгруппе муравьев.

Гусеница мешконоса (Saccophora)
Гусеница мешконоса (Saccophora)

Как и у многих других муравьев, сообщества у Eciton состоят, помимо самцов и самок, из двух классов рабочих - большеголовых (большие рабочие) и малоголовых (малые рабочие); большеголовые у некоторых видов имеют сильно вытянутые челюсти, у малоголовых же челюсти всегда обычной формы, однако, строение и функция этих органов не различаются резко у обоих классов, если, разумеется, не говорить о двух разных видах рода. У всех видов рабочие немного отличаются между собой размером головы, но у одних видов этой разницы недостаточно, чтобы она послужила причиной разделения на классы по признаку различия в выполняемой работе, а у других челюсти больших рабочих до того чудовищно вытянуты, что эти рабочие не в состоянии принимать участие в работах, выполняемых малыми рабочими; наконец, у третьих разница настолько велика, что отличие между классами становится полным - члены одного действуют как солдаты, а другого как рабочие. Отличительная черта в повадках рода Eciton - охота за добычей правильными отрядами, или армиями. Этим-то главным образом и отличаются они от рода обыкновенных красных жалящих муравьев, несколько видов которых живет в Англии и в обычае у которых беспорядочные поиски корма. Все Eciton охотятся большими организованными отрядами; однако почти у каждого вида свой собственный, особый способ охоты.

Eciton rapax. Одни фуражиры, гиганты в своем роде, - Eciton rapax, у которых большие рабочие достигают полудюйма в длину,- рыщут по лесу, выстроившись в колонну по одному. Деления на классы у рабочих нет, различие в размере очень велико - одни чуть не вдвое короче других. Впрочем, голова и челюсти всегда одинаковой формы, и размер их уменьшается постепенно, так что все рабочие в состоянии принять участие в общих трудах колонии. Главное занятие вида заключается, по-видимому, в ограблении гнезд крупного и беззащитного муравья другого рода (Formica): я нередко видел искалеченные трупы этих последних во власти Eciton, когда те двигались дальше. Армии Eciton тарах никогда не бывают очень многочисленны.

Eciton legionis. У другого вида - E. legionis- рабочих, как и у Е. тарах, нельзя четко разделить на два класса, но муравей этот гораздо мельче: величиной он мало отличается от нашего обыкновенного английского красного муравья (Myrmica rubra), с которым сходен также цветом. Ecitonlegionis живет на открытых местах и встречался мне только на песчаных кампу Сантарена. Поэтому движение их орд наблюдать много легче, чем у всех прочих видов, обитающих только в густых зарослях; кроме того, жало и укус его не так страшны, как у других видов. Армии E. legionis состоят из многих тысяч особей и движутся довольно широкими колоннами. Будучи потревожены, они тут же нарушают строй и поспешно и грозно атакуют любое препятствие, равно как и других Eciton. Вид этот встречается не часто, и мне редко представлялась возможность наблюдать его повадки. В первый раз я увидел муравьиную армию вечером, на закате. Колонна состояла из двух верениц, двигавшихся в противоположные стороны: в одной веренице муравьи шли без всякой ноши, во второй несли изувеченные останки насекомых, главным образом личинок и куколок других муравьев. Я без труда проследил колонну до того места, откуда они перетаскивали свою добычу: то были низкие заросли; Eciton быстро двигались вокруг кучи опавших листьев; но так как быстро сгустились короткие тропические сумерки, а у меня не было ни малейшего желания ночевать в пустынных кампу, то я отложил дальнейшее исследование до следующего дня.

На другое утро не удалось найти ни следа муравьев в том месте, где я видел их накануне, и в зарослях вообще не было и признака каких бы то ни было насекомых; но ярдов за 80-100 я наткнулся на ту же самую армию, занятую, очевидно, таким же набегом, как накануне вечером, но требовавшим применения других инстинктов вследствие иного характера местности. На поверхности откоса рыхлой земли они рьяно рыли шахты, откуда с глубины 8-10 дюймов извлекали тела муравьев одного крупного вида из рода Formica. Забавно было видеть, как они толпились у входа в шахты - одни помогали товарищам тащить наверх тела Formica, другие раздирали их на куски, так как вес их слишком велик для одного Eciton; множество носильщиков хватало по куску и тащило вниз по склону. Разрыв совком землю около входов в эти шахты, я нашел гнезда Formica с теми личинками и коконами, которые захватывают Eciton на глубине около 8 дюймов под поверхностью. Как только я раскапывал землю, ретивые пираты устремлялись вниз и выхватывали муравьев из моих пальцев, так что я с трудом сохранил несколько целых образцов. Прорывая многочисленные шахты, чтобы добраться до своей добычи, маленькие Eciton разбиваются, по-видимому, на отряды: одна группа роет, другая уносит частицы земли. Когда шахты становятся довольно глубокими, роющим отрядам приходится вылезать наверх по стенкам всякий раз, когда нужно выбросить наружу земляной катышек, но работу им облегчают товарищи, стоящие у входа в шахту и освобождающие их от ноши, унося частицы - с явным предвидением, которое совершенно потрясло меня, - на расстояние от края норы, достаточное для того, чтобы частицы не скатывались обратно. Таким образом, представляется, будто всю работу выполняет разумное объединение множества ревностных маленьких созданий; но четкого разделения труда у них все-таки не было, потому что некоторые из тех, за чьим поведением я наблюдал, одно время носили катышки, другие копали землю, а вскоре все вместе принялись перетаскивать добычу.

Часа за два грабители обшарили все муравейники Formica, и я обратился к той армии Eciton, которая уносила изуродованные останки. В одном месте по склону откоса двигалось множество отдельных цепочек, но вскоре все они сходились вместе, составляя одну сплоченную широкую колонну, которая тянулась ярдов на 60-70 и заканчивалась у одного из тех больших термитариев, или холмов белых муравьев, которые сооружаются при помощи цемента и тверды, как камень. Широкая и плотная колонна муравьев поднималась по крутым склонам бугра непрерывным потоком; многие, шагавшие до сих пор без всякой ноши, теперь оказывали помощь товарищам, обремененным тяжелой кладью, и все вместе спускались в просторную галерею, или шахту, со входом наверху терми-тария. Я и не пытался добраться до муравейника, который, по моим предположениям, находился на дне широкой шахты, а следовательно, в середине основания каменного бугра.

Муравьи-фуражиры (Eciton drepanophora)
Муравьи-фуражиры (Eciton drepanophora)

Eciton drepanophora. Самые распространенные виды муравьев-фуражиров - Eciton hamata и E. drepanophora, две формы, до того похожие одна на другую, что только при внимательном рассмотрении можно различить их; но армии этих видов никогда не смешиваются, хотя движутся в одних и тех же лесах, и пути их нередко скрещиваются. Два класса рабочих кажутся на первый взгляд совершенно обособленными вследствие поразительного различия между самыми крупными особями одного класса и самыми мелкими другого. Среди них есть пигмеи длиной не более одной пятой дюйма с маленькими головами и челюстями и гиганты длиной в полдюйма с головой и челюстями, чудовищно увеличенными, - и все это дети одной матери. Однако отчетливого разграничения между классами нет, существуют особи, связывающие между собой две крайности. Эти Eciton встречаются на лесных тропинках повсюду на берегах Амазонки и путешествуют густыми многотысячными колоннами. Бродя по лесу, всегда встречаешь какую-нибудь их колонну, и к ним-то, вероятно, и относятся истории, приводимые в книгах о Южной Америке,- о муравьях, очищающих дома от паразитов; правда, сам я ни разу не слыхал о том, чтобы они входили в дома: их опустошительные набеги ограничиваются лесной чащей.

Когда пешеход приближается к веренице таких муравьев, его внимание прежде всего привлечет щебетанье и беспокойная суета небольших стай скромно окрашенных птиц (муравьеловок) в джунглях. Если же он непредусмотрительно сделает еще несколько шагов дальше, то наверняка попадет в беду - его внезапно атакует множество свирепых маленьких созданий. Они с невероятной быстротой взбираются вверх по его ногам, каждый впивается своими клещевидными челюстями в кожу, а получив таким образом точку опоры, подгибает хвост и жалит им изо всей мочи. Тогда человеку ничего другого не остается, как только спасаться бегством; если его сопровождают туземцы, они непременно поднимут тревогу, вскричат: "Тау-ока!" - и бросятся со всех ног к другому концу колонны муравьев. Упорных насекомых, прицепившихся к ногам, приходится отдирать одно за другим - задача, справиться с которой обычно удается, лишь разорвав муравья надвое и оставив голову и челюсть в ранке.

Назначение этих громадных муравьиных армий - грабеж, как и в случае Eciton legionis, но, поскольку движутся они всегда в густых зарослях, за поведением их наблюдать не так легко. Где бы они ни проходили, весь животный мир приходит в смятение, и каждое существо стремится убраться с их пути. Но особая причина для страха имеется у различных бескрылых насекомых, например у крупных пауков, муравьев других видов, личинок мух и тараканов, гусениц и т. д., которые живут под опавшими листьями или в гниющем дереве. Очень высоко на деревья Eciton не взбираются и потому мало тревожат гнезда птиц. Образ действий этих армий, как установлено мной в результате длительного наблюдения, заключается в следующем. Главная колонна, в 4-6 рядов, движется вперед в определенном направлении, очищая землю от всех решительно животных - мертвых или живых, и посылая то и дело в стороны на кратковременные поиски по флангам главной армии более узкие колонны, которые, выполнив свою задачу, вливаются обратно. Если где-нибудь недалеко от пути муравьев встречается очень богатое (с их точки зрения) место, например масса гниющего дерева, изобилующая личинками насекомых, колона останавливается и у цели сосредоточивается могучее муравьиное войско. Возбужденные созданьица обыскивают каждую щелку и рвут на кусочки все крупные личинки, которые вытаскивают на свет. Любопытно видеть, как они нападают на осиные гнезда, устраиваемые иногда в низких кустарниках. Они проедают тонкий, как бумага, покров, чтобы добраться до личинок, куколок и свежевылупившихся ос, и режут все в клочья, не обращая внимания на разъяренных хозяев, летающих вокруг. Превратив добычу в кусочки, муравьи распределяют их между носильщиками, в известной мере учитывая тяжесть ноши: карлики берут самые маленькие куски, а наиболее сильные муравьи - малоголовые - самые тяжелые. Иногда два муравья объединяются, чтобы нести один кусок, но большие рабочие с их неуклюжими искривленными челюстями не в состоянии выполнять свою долю работы. Армии никогда не идут далеко по проторенной тропе, но, по-видимому, предпочитают густые заросли, где их редко удается проследить. Иногда я прослеживал армию с полмили или больше, но ни разу не мог отыскать муравьев, закончивших дневной путь и вернувшихся к своему муравейнику. Действительно, я ни разу не встречал муравейника: когда бы ни попадались Eciton, это всегда были муравьи, находившиеся в пути.

Однажды в Вила-Нове я решил, что напал на кочующий рой этих неутомимых муравьев. Место представляло собой открытую полосу земли около берега реки, у самой опушки леса, и было окружено скалами и кустарниками. На склонах с одной стороны маленькой гавани виднелась густая колонна Eciton, тянувшаяся оттуда по открытому пространству и поднимавшаяся по противоположному откосу. Длина процессии составляла 60-70 ярдов, и все-таки ни начала, ни конца видно не было. Все двигались в одну и ту же сторону, за исключением нескольких особей вне колонны, которые шли обратно, проходили некоторое расстояние, а затем вновь поворачивали, чтобы последовать одним курсом с главной массой. Но эти возвратные движения продолжались непрерывно от одного конца цепи к другому, и было совершенно очевидно, что они служили средством поддержания связи между всеми членами армии, так как шедшие назад муравьи очень часто останавливались на мгновение, чтобы прикоснуться сяжками к тому или иному из своих идущих вперед товарищей; такое поведение наблюдается и у других муравьев, и предполагается, что это их способ передачи сведений. Когда я вмешивался в колонну или извлекал из нее одного муравья, новости о нарушении очень быстро сообщались на расстояние нескольких ярдов назад, и колонна в этом месте начинала отступать. Все малоголовые рабочие несли в челюстях небольшой пучок белых личинок, которые, как я допускал в то время, могли быть личинками их собственной колонии, но впоследствии я пришел к заключению, что то были личинки какого-то другого вида, гнезда которого подверглись разграблению, а процессия, всего вероятнее,- не переселением, а колонной разбойничьей экспедиции.

Положение большеголовых особей в марширующей колонне было довольно своеобразно. Одно из этих необыкновенных созданий приходилось десятка на два муравьев меньшего класса; ни один из них не нес ничего во рту, но все шли без всякой ноши и вне колонны, на довольно правильных интервалах один от другого, подобно младшим офицерам в марширующем полку солдат. Это наблюдение легко было сделать с достаточной точностью, так как блестящие белые головы, выделявшие большеголовых среди остальных, подпрыгивали вверх и вниз на неровностях дороги. Я не видал, чтобы они изменяли свое расположение или обращали сколько-нибудь внимания на своих малоголовых товарищей, марширующих в колонне, а когда я нарушал строй, они не проявляли такой строптивости или готовности к бою, как остальные. Некоторые авторы считают большеголовых членов сообщества классом солдат, подобно таким же образом вооруженной касте у термитов; но я не нашел тому доказательств, по крайней мере у данного вида, поскольку они всегда казались отнюдь не такими драчливыми, как малые рабочие, а искривленные челюсти не позволяют им хвататься за ровную поверхность кожи атакуемого животного. Впрочем, я склонен думать, что они могут служить косвенными защитниками сообщества как неудобоваримые кусочки для самых грозных врагов вида - муравьеловок, которые следуют стаями за марширующими колоннами этих Eciton. Возможно, что загнутые и скрученные челюсти класса большеголовых оказываются эффективным оружием, которым муравьи, попадая в зоб или в желудок птиц, доставляют им неприятности, но, к сожалению, я упустил случай убедиться, так ли это на самом деле.

Не вся жизнь этих Eciton проходит в труде: я нередко видел, как они, лениво двигаясь, предавались чему-то вроде отдыха. Это происходило всегда в каком-нибудь солнечном уголке леса. Главная колонна армии и боковые колонны располагались в этих случаях как обычно, но они не шли упорно вперед и вперед, не грабили все справа и слева, а как будто всех поражал внезапный припадок безделья. Одни медленно расхаживали, другие чистили свои сяжки передними ногами, но всего забавнее было наблюдать, как они чистили друг друга. То тут, то там муравей вытягивал сперва одну, затем другую ногу, чтобы ее почистили или помыли один или несколько его товарищей, а те пропускали конечность между челюстями и языком, а под конец дружески потирали сяжки. Это было занятное зрелище, способное еще больше усилить изумление перед сходством между инстинктивными действиями муравьев и действиями разумных существ, сходством, вызванным, должно быть, двумя различными процессами развития первичных духовных качеств. Действия этих муравьев выглядят как праздная забава. Что же, в таком случае, у этих созданьиц остается избыток энергии сверх того, что требуется для трудов, абсолютно необходимых для благоденствия их вида, и они тратят его в пустой игре, как молодые ягнята и котята, или в праздных прихотях, как разумные существа? Весьма вероятно, что эти часы отдыха и чистки жизненно необходимы для эффективного выполнения ими тяжелых работ,а между тем, когда смотришь на них, поневоле приходишь к выводу, что муравьи заняты всего лишь забавой.

Eciton praedator. Это мелкий темно-красный вид, очень похожий на обычного красного жалящего муравья Англии. Он отличается от всех прочих Eciton тем, что охотится не колоннами, а тесными фалангами, состоящими из мириад особей; я встретил его в первый раз в Эге, где он очень распространен. Быстрый марш этих больших и плотных отрядов, пожалуй, одно из самых поразительных движений насекомых. Где бы ни проходили они, весь остальной животный мир приходит в смятение. Они растекаются по земле и взбираются к вершинам всех низких деревьев, обшаривая каждый листок до самой верхушки, а как только встречают обильную добычей массу гниющего растительного вещества, сосредоточивают на ней, подобно прочим Eciton, все свои силы; когда густая фаланга из блестящих, быстро движущихся тел распространяется по поверхности, она кажется потоком темно-красной жидкости. Вскоре муравьи заполняют все промежутки в общей беспорядочной куче, а затем, вновь выстроившись в походном порядке, движутся вперед. Все мягкотелые и бездеятельные насекомые оказываются их легкой добычей, и они, подобно прочим Eciton, раздирают свои жертвы на куски для удобства перетаскивания. Фаланга этого вида, проходя по ровной полосе земли, занимает пространство от 4 до 6 квадратных ярдов; когда близко рассматриваешь муравьев, видно, что движутся они не все прямо в одну сторону, а расходящимися в разные стороны смежными колоннами, то немного отделяющимися от общей массы, то снова соединяющимися с ней. Края фаланги временами растекаются, как туча волонтеров-одиночек с флангов армии. Мне так и не удалось отыскать муравейник этого вида.

Слепые Eciton. Теперь я расскажу о слепом виде Eciton. Ни у одного из видов, о которых шла речь выше, нет фасеточных, или сложных, глаз, какие обычны для насекомых и какими снабжены обыкновенные муравьи (Formica), но все они имеют органы зрения, каждый из которых состоит из одного хрусталика. Соединительным звеном с совершенно слепым видом рода служит крепконогий муравей Eciton crassicornis, у которого глаза утоплены в довольно глубоких впадинах. Он отправляется в заготовительные экспедиции, подобно остальным представителям группы, и нападает даже на гнезда других жалящих видов (Myrmica), но избегает света, передвигаясь всегда под покровом опавших листьев и веток. Когда колоннам нужно перебраться через открытое пространство, муравьи сооружают временную крытую дорогу под сводом из крупиц земли, удерживаемых вместе чисто механической связью; по дороге тайно проходит процессия, а как только в аркаде образуется брешь, неутомимые создания чинят ее.

Муравьи-фуражиры (Eciton erratica), сооружающие крытую дорогу. При тревоге солдаты совершают вылазку
Муравьи-фуражиры (Eciton erratica), сооружающие крытую дорогу. При тревоге солдаты совершают вылазку

Следующим по порядку идет Eciton vastator, у которого глаз нет, хотя ясно видны бесполезные впадины, а за ним уже, наконец, Eciton erratica, у которого нет ни впадин, ни глаз, а осталось только едва различимое кольцо, отмечающее место, где они обыкновенно расположены. Армии E. vastator и E. erratica движутся, насколько мне удалось выяснить, только по крытым дорогам - муравьи сооружают их постепенно, но быстро по мере продвижения. Колонна фуражиров пробирается вперед шаг за шагом под защитой этих крытых проходов через заросли, а добравшись до гнилого бревна или другого многообещающего охотничьего угодья, устремляются в щели в поисках добычи. Иногда я прослеживал их аркады на расстоянии сотни-другой ярдов; зернышки земли берутся из почвы, по которой колонна проходит, и складываются без клея. Эта-то особенность и отличает их от аналогичных крытых дорог, сооружаемых термитами, которые пользуются своей клейкой слюной для связывания частиц. Слепые Eciton, работающие в огромных количествах, воздвигают одновременно обе стороны выгнутых аркад и удивительным образом ухитряются сблизить их и вставить "замковые камни", не позволяя рыхлому, нескрепленному сооружению рассыпаться в кусочки. У этих слепых видов существует совершенно отчетливое разделение труда между двумя классами бесполых муравьев. Представители класса большеголовых, хотя и не имеют чудовищно вытянутых челюстей, подобно большим рабочим E. hamata и E. drepanophora, резко отличаются от класса малоголовых и действуют, как солдаты, защищая трудящееся сообщество (подобно термитам-солдатам) против любых пришельцев. Стоило только мне разрушить одну из их крытых дорог, как все муравьи внизу приходили в смятение, но малые рабочие оставались позади, чтобы устранить повреждение, а большеголовые грозно выползали, задирая головы и то и дело сжимая челюсти с видом самой свирепой ярости и готовности к бою.


предыдущая главасодержаниеследующая глава



При копировании отдельных материалов проекта (в рамках допустимых законодательством РФ) активная ссылка на страницу первоисточник обязательна:

'GeoMan.ru: Библиотека по географии'