НОВОСТИ    БИБЛИОТЕКА    ЭНЦИКЛОПЕДИЯ    ССЫЛКИ    КАРТА САЙТА    О САЙТЕ  







Народы мира    Растения    Лесоводство    Животные    Птицы    Рыбы    Беспозвоночные   

предыдущая главасодержаниеследующая глава

На гребнях хребтов

В теплый рой сновидений ворвался оглушительный звон будильника. Он верещал у меня над ухом, подпрыгивая от клокотавшей в нем ярости, добрый старый будильник, способный поднять на ноги даже покойника. Поспешно прижав кнопку, я чиркнул спичкой и зажег лампу. По глинобитным стенам заметались причудливые тени, отбрасываемые пляшущим пламенем горелки. Загудел примус. В объемистой, покрытой многослойным «загаром» кастрюле забулькало нехитрое варево. Кашеобразная смесь из картофеля, лука, макарон, мяса и перца заготовлялась на несколько дней вперед. На сборы уходили минуты. Все снаряжение вместе с диспозицией готовилось с вечера.

Так начинался обычный будний памирский день. Только вместо глинобитной мазанки могли быть юрта, палатка, комфортабельная комната биостанции или просто спальный мешок...

Все живое наиболее активно на рассвете, и, если хочешь провести интересные наблюдения, выходить надо затемно. В тот день, о котором пойдет речь, встать пришлось тоже рано: предстоял долгий маршрут с подъемом к линии вечных снегов. Как обычно, в глубине души теплилась надежда встретить какую-нибудь редкость - тибетского улара, белоснежного голубя или красного вьюрка...

Полевая «сбруя» орнитолога на Памире довольно увесиста: рюкзак с запасным свитером, телеобъективом, дневником, штангенциркулем, рулеткой, завтраком и прочими предметами первой необходимости, ружье, патронташ, фотоаппарат, бинокль - груза каждый раз набиралось килограммов десять - двенадцать.

Предрассветный холодок был чувствителен, но не особенно силен. Стояла середина июля, и в Чечекты временами обходилось без заморозков. В ночных сумерках тихо спали домики биостанции, и звездный пожар памирского неба - в который раз! - поражал своим великолепием, бодрил, словно рукой снимая остатки дремоты.

В долине царило безмолвие, и только шорох осыпавшихся под ногами камней да тихое журчание мелководной к утру Чечектинки нарушали тишину. Стоял полный штиль. Горы высились черными громадами, и снег холодно поблескивал на вершинах.

Пройдя вверх по долине километра три, я начал зигзагами взбираться на крутой склон, стараясь идти по белеющим тропинкам, выбитым стадами овец и пересекающим склоны во всех направлениях. Чем выше, тем становилось теплее. (На склонах гор ночью теплее, чем в долине, так как охлажденный воздух стекает по склонам вниз, на широкие пространства межгорных понижений, где образует так называемые озера холода. Это явление, известное не только на Памире, получило название термической инверсии.)

4400 метров... Теплый пояс термической инверсии остался позади. Здесь уже было холодно, хотя и не холоднее, чем в долине. Маленький ручеек тихо булькал в камнях, затянутых пленкой льда. Небо бледнело с каждой минутой. Ночь уходила за гребень хребта, гася за собой звезды.

Я был на месте. Теперь можно не спешить. Склон, заваленный крупными камнями, вздымался надо мной беловатой скалистой стеной. Место для наблюдений было чрезвычайно удобное.

Первой подала голос пустынная каменка. Меланхоличная песенка самца неожиданно прозвучала над самым моим ухом. Я резко повернул голову и, несмотря на еще густые сумерки, успел разглядеть неподдельный испуг в глазах птицы, усевшейся в каких-то двадцати сантиметрах от меня. А потом, когда снежные гребни из синих сделались серыми, вокруг засвистели и заквохтали улары, серебристыми трелями полились песни бледных завирушек, и скоро я уже еле поспевал наблюдать кипевшую в скалах птичью жизнь.

Медленно продвигаясь вверх, я к десяти часам утра оказался у подножия невысокой скалы, уходившей по склону вверх, на манер Великой Китайской стены. Осторожно пробираясь среди обрушенных глыб, я держал наготове телеобъектив, потому что крики уларов звучали совсем рядом. Вскоре прямо над моей головой, метрах в тридцати, на краю скалы появился улар. Он походил некоторое время по краю, озабоченно кудахтая, и внезапно, приподняв крылья, рванулся вниз. Следом за ним сорвалось еще несколько птиц. На расправленных крыльях, издающих оглушительный свист, они полетели вниз кормиться на зеленеющие внизу лужайки.

Пересекая склон наискосок, я вскоре попал в уютный глубокий сай, по дну которого, заросшему густой щеткой травы, катился небольшой ручеек. Мое внимание привлек ярко окрашенный самец краснобрюхой горихвостки. Он быстро перелетал с камня на камень, хватая высмотренных насекомых. При этом он описывал в воздухе забавные пируэты. Черные с белыми зеркальцами крылья, красное брюшко, аккуратная белая шапочка на голове красиво выделялись на фоне яркой зелени. Минут через пять самец прекратил охоту и полетел с добычей наверх по склону, явно к гнезду. Это меня заинтересовало. Лужайка, на которой самец собирал корм, располагалась на высоте 4500 метров, а гнездо, видимо, было еще выше. Мне еще не удавалось обнаружить гнездо краснобрюхой горихвостки на такой большой высоте.

Выслеживать гнездо краснобрюхой горихвостки по кормящему самцу - одно удовольствие. С кормом он летает часто и совершенно не таится, подпуская наблюдателя на двадцать- тридцать метров. В другое время горихвосты очень осторожны, и к ним подчас бывает невозможно подойти даже на выстрел. А сейчас не более чем за сорок минут мне удалось обнаружить гнездо и засесть рядом, метрах в семи, с фотоаппаратом. Было интересно понаблюдать, как кормят птенцов родители. Работенка для них была адова. Корм приходилось таскать с лужаек, расположенных на двести - триста метров по вертикали ниже, летая туда и обратно по двадцать - тридцать раз в час! Гнездо же эта парочка свила на абсолютной высоте 4750 метров - рекорд среди насекомоядных птиц Памира - и не только Памира, но и других гор нашей страны! (Насколько мне известно, до сих пор этот рекорд не побит: выше расположенных гнезд насекомоядных птиц никто не находил.) Склон был южный, гнездо - массивная трехслойная постройка - помещалось под камнем в уютной, закрытой от ветра ложбинке - почему бы здесь и не устроить гнездо? Вот только корм для четырех прожорливых птенцов таскать было явно далековато.

Краснобрюхая горихвостка очень своеобразная птица. Это настоящий альпиец, населяющий верхние пояса гор (выше верхней границы древесной растительности) Центральной Азии, Средней Азии и Кавказа. На гнездовье она поднимается очень высоко, на Кавказе и в Средней Азии - до самых вечных снегов. Самец, как я уже говорил, окрашен ярко, зато самочка в своем серовато-дымчатом наряде почти совсем незаметна сре­ди камней. Когда самец ловит мошек на зеленом лугу или гоняется за соперником по желтоватым осыпям склонов, он похож на яркий цветок, издали привлекающий внимание. Сначала я полагал, что из-за такой примечательной окраски ему и песня, долженствующая привлекать внимание самки, не нужна. За многие дни наблюдений я ни разу не слышал, чтобы самец краснобрюхой горихвостки пел, да и в специальной литературе не приходилось встречать даже упоминания о его песнях. Вообще-то самцы различных горихвосток поют довольно хорошо, но, с другой стороны, птицы в высокогорье поют плохо и мало, и поэтому отсутствие песни у краснобрюхой горихвостки меня не очень удивило. Однако оказалось, что я ошибся.

Гребень хребта Музкол
Гребень хребта Музкол

Как-то в самом начале июня в поисках гнезд уларов я пробирался к боковому отрогу хребта Музкол. Здесь, на высоте 4700 метров, стояла еще ранняя весна, и цирк почти весь был завален глубоким снегом. Только холмы морен и отдельные каменные громады, рухнувшие со скальных стен Зора, чернели резкими пятнами на слепяще-белом фоне. Погода была не ахти какая, и из низких облаков, то и дело скрывавших вершину пика, летела ледяная крупа.

Я шел, проваливаясь в снег по колено, и поминутно останавливался, чтобы наладить дыхание. На одной из таких остановок, когда ветер внезапно притих, а в драное облачное окно проглянуло солнце, я услышал звучную, флейтовую песню, где три-четыре строфы сменяли одна другую с небольшими паузами. Больше всего эти великолепные звуки походили на песню черного дрозда, но какой же здесь мог быть черный дрозд! Я весь превратился в слух и лихорадочно шарил биноклем в том направлении, откуда только что долетела песня. Никого, ничего, тишина... Тучи опять накрыли цирк, полетела крупа, порывы ветра, один другого сильнее, покатились с ледяного гребня. Мне всегда становится как-то мучительно не по себе, если я слышу новый для меня голос птицы и не могу выяснить, кто его владелец. Обычно это мне удавалось, независимо от того, сколько трудов подобное выяснение требовало. Однако бывали осечки. До сих пор мне не дает покоя одна песня, услышанная в кипящем весенним шумом карельском лесу. Но тогда у моего спутника начался сильнейший сердечный приступ, и я бросил все, так и не узнав, кто это пел. А сейчас? Уходить, оставив загадку неразгаданной? Ни за что!

Стоя на одном месте, я очень быстро закоченел и решил потихоньку двигаться по направлению к черным осколкам скал, торчавшим из-под снега метрах в двухстах от меня. Песня доносилась, кажется, оттуда. Вновь в разрыве облаков заблестело солнце, вмиг превратив все вокруг в сверкающее ослепительное зеркало и заставив меня поспешно надеть темные очки. И опять, как и в прошлый раз, в короткий миг затишья послышались совсем рядом удивительные флейтовые переливы. На этот раз я был начеку и почти сразу обнаружил певца. Признаться, сначала я не поверил своим глазам: это был самец краснобрюхой горихвостки! В бинокль было отчетливо видно, как он, перепорхнув метров на пять поближе, вновь пропел свою песню. На этот раз была слышна и тихая концовка ее - сухой щебет и совсем особый звук, почти в точности воспроизводящий шорох осыпающихся камней. Такой звук был мне уже знаком: он нередко звучал в песнях горихвосток-чернушек, также обычных обитателей памирских гор, но встречающихся значительно ниже.

В тот день мне больше не пришлось услышать пение краснобрюхой горихвостки. И прошло немало времени, прежде чем я смог услышать его еще раз. Достаточно сказать, что за шесть летних сезонов работы на Памире я слышал пение краснобрюхой горихвостки всего четырежды. Но жаловаться грех: многие из бродивших по горам зоологов вообще не слышали его ни разу.

С песнями птиц (я имею в виду мелких воробьиных птиц, каждую весну наполняющих наши леса, поля и сады ликующим гомоном) на Памире вообще дело обстоит плохо. Чрезвычайно бедная звуковая среда, а главное, непрерывный холодный и сильный ветер не способствуют песенному настроению, да и не­прерывная охота за скудным кормом оставляет для подобного рода занятий мало времени. Песни птиц здесь можно слышать лишь в редкие часы или даже минуты безветрия, обычно ранним утром. Та же горихвостка-чернушка, чье громкое пение поневоле привлекает внимание в Алае, у подножия Памира, на самом нагорье поет тихо, как бы вполголоса, и довольно редко. Почти совсем не поет здесь и водяной воробей - оляпка, плохо и только на земле поют рогатые жаворонки и т. п.

Но вернемся к нашему гнезду. Понаблюдав за ним некоторое время и подсчитав примерно, сколько раз родители прилетали к гнезду с кормом, я решил не спускаться снова на дно щели, а лезть по склону дальше, на гребень, который, по моим расчетам, был отсюда совсем недалеко. Крутой сыпучий склон, то там, то здесь перегороженный скальными жандармами, был очень неудобен для подъема. Птицы исчезли совершенно; не стало заметно даже пищух-сеноставок, маленьких шустрых зверьков, живущих в скалах и осыпях гор. Голые камни, скалы, щебенка. Изредка доносился, уже откуда-то снизу, ленивый свист уларов, греющихся на солнцепеке после утренней кормежки.

На высоте около 4900 метров мимо меня пронеслась небольшая стайка скалистых голубей. Куда, зачем - совершенно непонятно: гнездятся эти птицы значительно ниже, а растительность на такой высоте настолько скудна, что не представляет для прожорливых голубей никакого интереса. Проводив стайку биноклем, я - в который раз! - разочарованно вздохнул. За все время работы на Памире я не оставлял без внимания ни одного промелькнувшего голубиного силуэта, втайне надеясь встретить здесь снежного голубя. Этого голубя, окраской напоминающего чайку, недаром называют великолепным. Он населяет окраинные хребты Центральной Азии и очень редко встречается в Бадахшане и на Тянь-Шане. В одном из районов южного Памира пограничники как-то рассказали мне, что видели стайку из четырех белых голубей. Ну что ж, ребятам повезло больше, чем мне. Одно несомненно: если снежный, или, как его еще называют, белогрудый, голубь и встречается на Памире, то крайне редко и нерегулярно.

Выше 5 тысяч метров свист ветра нарушали только редкие позывки пролетавших мимо горных вьюрков, самых высокогорных птиц Памира. Стали попадаться пятна тающего снега, а под самым гребнем залегали целые снежные поляны. Подтаявший на солнце снег образовал причудливые ребристые фигуры. Здесь к шуму ветра прибавился новый звук - тихое журчание талой воды, струящейся глубоко под камнями осыпей. Снаружи ее не видно, и докопаться до нее, чтобы утолить жажду, не всегда удается.

И вот, наконец, гребень. Это очень большое удовольствие - после долгого, изнурительного подъема выйти на гребень солидного хребта. Ощущение такое, будто ты летишь на самолете. Далеко в обе стороны разбегаются под ногами до самого горизонта плети хребтов. К востоку они толпятся серой волнистой массой, кое-где пестрящей белыми пятнами снега. Только на самом горизонте громоздится гигантская снежная группа Музтагаты. Перед этим гигантом окружающие хребты со средней высотой 5,5 тысячи метров кажутся просто холмами. Еще бы! Пики Музтагата и Конгур выше их на два километра!

На западе - совсем другая картина. Хребты здесь толпятся теснее, гребни их остры и прерывисты, а темно-шиферный фон скалистых вершин всюду испещрен затейливым снежным узором. Облака то и дело скрывают острые вершины. Там - Бадахшан, страна крутых гор, пропастей и глубоких долин-ущелий.

А ты идешь над всем этим великолепием, идешь спокойно, без напряжения, так как гребень нередко бывает ровным на больших участках, со сравнительно пологими спусками и подъемами. Громадные просторы, раскинувшиеся под ногами, вызывают ни с чем несравнимое восторженное ощущение свободного полета.

Гребень постепенно поднимался, и снежные поля слились вскоре в непрерывную полосу, оседлавшую гребень и свисавшую на подветренную сторону снеговым флагом. Идти приходилось по наветренной стороне, чуть пониже зубчатого снежного края гребня, чтобы не забрести случайно на карниз флага и не обрушиться на другую сторону.

Следы козерогов
Следы козерогов

Вскоре мой путь пересекли свежие следы стада козерогов, совсем недавно переваливших через гребень. Метров через триста следы того же стада, вновь перевалившего через гребень, встретились мне снова. Странно! Как раз в этом месте глубокий снег и отвесный скальный жандарм заставили меня траверсировать крутой северный склон, в обход препятствия. Склон был целиком закрыт снегом. Поверхностная корка была очень тверда, и пришлось рубить в ней ступеньки для ног, обутых в кеды, прикладом малокалиберного ружья (слишком большое специальное снаряжение не позволяло таскать с собой ледоруб).

Идти было очень неудобно. Местами наст держал отлично, а местами, на более пологих участках, я проваливался по пояс. Приходилось к тому же смотреть в оба, чтобы не «загудеть» по гладкому насту вниз, как с ледяной горки. Траверс сильно меня измотал, и я вылез на седловину гребня позади жандарма совершенно запыхавшись; вся моя одежда пропиталась талой водой. Как только мои глаза оказались вровень с седловиной, я заметил, как что-то мелькнуло за перегибом склона. Сначала я решил, что это заяц. Но откуда же может быть заяц на высоте 5300 метров? В следующую секунду я ступил на седловину, на чистую землю, и взгляд мой сразу же остановился на снежном пятне посередине седловины. Там четко отпечатались большие круглые следы крупных лап. Края следов, продавленных в мокром снегу, еще обваливались на моих глазах. Барс! Снежный барс!

Следы снежного барса
Следы снежного барса

Я рванулся вперед и несколькими стремительными скачками выбрался за перегиб бокового отрога. Прямо передо мной оказалась небольшая скальная стена, пересекавшая гребень и уходившая вниз. А по этой стене метрах в сорока от меня поднимался вверх великолепный зверь. Стройный, ловкий, с красивым овалом головы и серебристой шкурой, покрытой затейливым узором черных пятен, он не лез, а буквально струился среди расщелин и выбоин, легко поднимаясь по вертикальной скале.

Впервые я увидел барса так близко. Нахлынувшее волной возбуждение, напряжение последнего броска, долгие часы работы в ослепительном безмолвии больших высот - все это как-то подействовало на меня и заставило поступить несколько странным образом. Совершенно автоматически, позабыв о висевшем на шее фотоаппарате с ввернутым в него небольшим телевичком, я вскинул малокалиберную винтовку и, кое-как поймав барса на кончик пляшущей мушки, выстрелил.

Это был глупейший поступок, столь же рискованный, сколь и неоправданный. Предположим, мне удалось бы его ранить. Легко раненный барс наверняка ушел бы, а более тяжелое ранение могло побудить его оказать сопротивление. А рукопашная с барсом на такой высоте - дело гиблое. Его можно было уложить только точным выстрелом в голову или в сердце, но при моем состоянии едва ли я смог бы сделать это.

К счастью, я никуда не попал. Пуля цвенькнула где-то над передней лапой барса. В ту же секунду громадные шары мускулов вздулись и заходили под шкурой хищника. Одним рывком он оказался на гребне скалы, застыл там на какое-то мгновение, глядя на меня, и... исчез. Только несколько камешков все еще катилось по щелям скалы, подтверждая, что все виденное не мираж... Мне же оставалось только, прислонившись к скале, восстанавливать сбитое дыхание, бранить себя последними словами за идиотский выстрел и вновь переживать эту редчайшую встречу, восстанавливая в голове все подробности.

Было ясно, что барс шел за стадом козерогов, свежие следы которых несколько раз пересекали гребень. Козероги - главная пища этого редкого зверя. До сих пор мне только дважды удалось видеть барса, да и то оба раза на таком большом расстоянии, что я не смог разглядеть его как следует.

Даже следы барса, обычно старые и сильно разрушенные солнцем и ветром, попадались на снежных полях крайне редко. Снежный барс, которого зовут также ирбис, живет в самых труднодоступных скалах вблизи вечных снегов. Он очень осторожен, наблюдать за ним чрезвычайно трудно, поэтому сведений о его жизни на Памире почти нет. Зимняя его шкура, серовато-белая с узором черных пятен и колец, необычайно красива и высоко ценится как у местного населения, так и далеко за пределами гор.

Охота на снежного барса в Таджикистане сейчас запрещена. Только отдельные охотники, число которых очень невелико, имеют право по специальным лицензиям отлавливать барсов для зоопарков, как наших, так и зарубежных. Как зоолог, я имел право добыть хотя бы один экземпляр для коллекции Зоологического института, где, кстати, ни одной шкуры, ни одного черепа с Памира нет. Тем не менее, меня мучили угрызения совести: ведь мог искалечить и совершенно напрасно погубить зверя. Кроме того, по совести говоря, в момент выстрела мной руководил отнюдь не рассудок, а какой-то древний, атавистический импульс - стремление добыть, убить крупного зверя. Видимо, силен еще в людях этот древний инстинкт и как часто толкает он людей вроде бы положительных и даже весьма уважаемых на черную стезю браконьерства!

После безуспешной попытки вскарабкаться на стенку по следам барса я двинулся вниз вдоль нее, рассчитывая выйти на гребень бокового отрога. Водораздел Чечектинки был уже позади, и я оказался в верховьях соседней речки. Выбравшись к намеченному месту, я в нерешительности остановился. Северный склон, по которому мне предстояло спускаться, был довольно крут и весь покрыт снегом. Путь в обход выглядел сложным, трудоемким, а главное, неинтересным. Но и спускаться на «салазках» тоже было рискованно - у меня ведь не было ледоруба.

Усталость и надежда на авось быстро победили осторожность, и, соорудив в два счета из штормовки подобие салазок, я заскользил вниз. Тормозом должен был служить все тот же приклад малокалиберки. Однако скорость стремительно возрастала, а «тормоз» практически бездействовал. Как я ни вжимал приклад в снег, он несся по насту, как ролик по асфальту. Мимо замелькали острые зубцы скал... Нужно было, во что бы то ни стало вырулить вправо, на пологую ложбинку, явно забитую рыхлым тающим снегом и без пугающих скальных зубцов. Это мне, к счастью, удалось, но скорость была настолько велика, что я пропахал ложбину поперек, оставив после себя длинную траншею. Тем не менее, движение мое замедлилось, и я уже сравнительно мягко выскочил на каменную осыпь. Все же основательный удар на какой-то миг пустил горы вокруг в дикую пляску. Перед глазами поплыли круги...

Когда звон в ушах несколько утих, я все еще лежа стал проверять целость своих суставов, одежды и снаряжения. Вроде все было в порядке, пострадали главным образом седалищные мышцы - амортизатор, прямо скажем, неважный. Потом притупившееся за последние часы воображение нарисовало совершенно другой исход спуска, и по спине пополз запоздалый неприятный холодок. Здесь, в лабиринте ущелий, в двадцати километрах от биостанции, на высоте 5 тысяч метров даже простой перелом ноги мог кончиться плохо.

Устроившись на осыпи поудобнее, я решил немного передохнуть. Приключений на сегодня хватало. Пока отходили мышцы ног, взгляд мой рассеянно скользил вокруг, по блестяще-черным плиткам осыпи, и вдруг натолкнулся на странный предмет, лежавший на расстоянии вытянутой руки. Я невольно вздрогнул. Среди камней валялся железный наконечник стрелы, весь покрытый бурым налетом ржавчины. Да еще какой наконечник - двуглавый! Таких до сих пор мне видеть не приходилось. Я только знал, что очень давно двуглавые стрелы применялись для охоты на птиц. Одно из жал было согнуто в дугу при ударе о камень и наглядно свидетельствовало о силе оружия, пославшего эту стрелу. Наконечник был, несомненно, древний и пролежал здесь не одну сотню лет. Потом уже я выяснил, что такие наконечники были в ходу в XIV-XVI веках.

От этой находки мрачноватый кулуар, в котором я находился, едва не ставший свидетелем печальной аварии, стал для меня вдруг уютным, как родная комната. Дав разыграться фантазии, я почти наяву видел, как крадется древний охотник, подходя снизу к пасущимся у снежной кромки уларам, как он напряженно целится из-за вон той скалы, как звонкий удар о камень обрывает свистящий полет стрелы. Промах! Шутка шуткой, но кто может поручиться, что с тех пор сюда заглядывал хоть один человек?

На гребнях хребтов
На гребнях хребтов

Гребни памирских хребтов посещаются очень редко, главным образом охотниками, геологами, топографами и альпинистами. За долгое время экскурсий по гребням я только раз встретил человека. Это было все на том же хребте Музкол, на гребне, севернее пика Зор, в месте, которое я привык считать своим владением, где даже и следа человека ни разу не попадалось. Поэтому вид согбенной фигуры, ползущей в лоб на крутой подъем, был настолько необычен, что я первым делом на всякий случай спрятался за камни и некоторое время наблюдал за встречным в бинокль.

Двух минут было достаточно, чтобы признать в фигуре несомненного, ярко выраженного представителя славной когорты геологов, и я бодро запрыгал вниз, к нему навстречу. Геолог был удивлен не менее меня.

...Спрятав найденную стрелу в рюкзак, слегка прихрамывая и значительно менее резво, я продолжал спуск. Дальше пришлось двигаться по руслу маленького ручейка, протекавшего по узкой долинке. Потом, резко повернув к востоку, долина заметно расширилась, принимая справа и слева такие же небольшие притоки. Выйдя к этому месту, я увидел ярко-зеленые пятна альпийских лужаек; меня приветствовал оглушительный свист сурков. Коричнево-желтыми столбиками они торчали у зияющих черных провалов - входов в норы. Между норами, группировавшимися в небольшие колонии, тянулись вытоптанные во время взаимных визитов тропинки. Несколько зверьков, застигнутых сигналами тревоги на кормежке в стороне от нор, со всех ног мчались к спасительным входам, слегка задирая пышные длинные хвосты.

Забавные существа эти сурки, хотя охотники их и не любят: своим милицейским свистом - сигналом тревоги - сурки заранее предупреждают всех четвероногих и пернатых обитателей гор о приближении опасности. И право же, они стоят того, чтобы рассказать о них поподробнее.

Памир населяет один из видов сурков - сурок длиннохвостый. Он живет всюду, где только зеленеет трава и журчит ручеек, от холмов Алайской долины и почти до самой границы вечных снегов, в широких долинах и в скалистых альпийских цирках. Я находил его норы вплоть до высоты 4750 метров над уровнем моря. Всюду в подходящих местах он многочислен, и это вполне понятно. Вряд ли будет ошибкой сказать, что длиннохвостый сурок лучше, чем кто-либо из четвероногих, приспособлен к жизни на памирских высях. Пища его - обычная трава, и он добывает ее в нужном количестве на альпийских и субальпийских лужайках. Теплый густой мех и толстый слой подкожного жира предохраняют сурка от холода, а длинные, выкопанные среди скал норы - от врагов. Только медведю под силу, хоть и далеко не всегда, раскопать сурчину. Такая сурчина все равно что подземная крепость, ходы достигают в длину десяти - пятнадцати метров, уходя на три - пять метров в глубину. А зимой, когда затрещат по ночам пятидесятиградусные морозы, завоют снежные вьюги и склоны скроет пелена снега, сурки будут мирно спать в своих норах, закупоренных земляными пробками. Спячка у памирских сурков долгая - семь месяцев.

 „Мой дом — моя крепость
„Мой дом — моя крепость" (сурок у сурчины)

Не только норы надежно защищают сурков. Эти сильные зверьки, достигающие десяти килограммов веса, могут при случае как следует постоять за себя. Нам как-то пришлось присутствовать при поединке между плененным сурком и эрдельтерьером, поскольку хозяин возымел желание натаскивать своего пса именно на этого зверя. Сурок провел схватку великолепно, стоя на задних лапах и то и дело сам кидаясь в атаку. От несчастного эрделя, не ожидавшего ничего подобного, сразу же полетели клочья, и только вмешательство хозяина, уложившего сурка ударом увесистой палки, спасло собачку от тяжелых травм, а может быть, и смерти. Конечно, здоровенной пастушьей овчарке достаточно каких-то секунд, чтобы придушить сурка, но, встретившись в узком проходе норы с таким противником, как лисица, сурок наверняка одержит верх.

Пожалуй, наиболее активный враг сурков после медведя, регулярно совершающего набеги на сурчины,- бородач. Этот огромный хищник, питающийся все холодное время года самой невзыскательной пищей (меню его зимой состоит в основном из старых костей), переходит летом исключительно на живую добычу - сурков и зайцев, даже внимания не обращая на падаль.

Способы охоты бородача на сурков довольно однообразны. Хищник вылетает за добычей сравнительно поздно, часам к десяти утра, когда сурки уже вылезли из нор, а воздух достаточно прогрелся для того, чтобы восходящие потоки хорошо держали парящую птицу. Склон за склоном, сай за саем по определенному маршруту обшаривает бородач, паря в нескольких метрах над поверхностью. Низко парящий хищник внезапно появляется из-за ближайшего гребня над колонией и хватает далеко отбежавших от нор зверьков.

Мне удалось однажды подсмотреть, как это происходит. Бородач вынырнул из-за перегиба склона прямо на середину колонии, совершенно бесшумно скользя на распластанных крыльях. Я услышал отчаянный свист желтых столбиков, целыми группами одновременно кувыркавшихся в черные дыры нор. Один сурок забрел дальше всех и сейчас во все лопатки мчался назад, к спасительной норе. В тот же момент его накрыла черная тень бородача. Раздалось отчаянное верещание зверька, схваченного мертвой хваткой железных когтей. Бородач взмыл вверх и, тяжело работая крыльями, с добычей, не перестававшей громко кричать, полетел куда-то вниз. Замерло эхо, сурки через некоторое время опять повылезали наружу, и ничто больше не напоминало о только что случившейся трагедии.

Застигнутый вдали от своего дома, сурок действительно становится совершенно беспомощным перед крупным противником. Однажды мне удалось случайно оказаться между сурком и его норой, причем сурок был рядом, а нора - метрах в сорока. Зверек, казалось, был совершенно парализован страхом. Он даже не делал никаких попыток к бегству, а только тесно прижимался к краю большого валуна и косил на меня круглым от ужаса глазом. И конечно, по «закону бутерброда», всегда падающего маслом вниз, в моем фотоаппарате как раз к этому моменту вся пленка оказалась отснятой до последнего кадра...

Среди врагов сурка не на последнем месте стоит человек. Мясо этих зверьков вполне съедобно, но все равно на Памире его не едят. Промысел ведется только осенью, ради шкуры, довольно теплой и прочной, а также жира, имеющего, как уверяют, большую лекарственную ценность, такую же, как и сало медведя. Добывать сурка, несмотря на его многочисленность, трудно. Стрельба из малокалиберной винтовки бывает малорезультативна, поскольку, даже смертельно раненный, сурок успевает уйти в нору, откуда его уже, естественно, не достать. Наиболее практичен капканный лов.

Но вернемся к рассказу. Пройдя первую сурочью колонию, я оказался во власти зверьков, тревожным свистом передававших меня от одного поселения к другому. Вскоре повстречался и бородач. Он прошел совсем близко, метрах в семидесяти, поднимаясь наискось по склону на неподвижно распластанных крыльях. Мне несколько раз приходилось близко сталкиваться с низко парящими бородачами, и каждый раз какая-нибудь причина не позволяла добыть этого великолепного хищника. Только в последний сезон работы, в горах Северо-Аличурского хребта, мне повезло. Я отдыхал после крутого подъема, лежа навзничь на склоне, когда меня накрыла тень крупной птицы. Подняв голову, я увидел крупного бородача, планировавшего прямо на меня. Он прошел мимо метрах в двадцати пяти, но, несмотря на столь маленькую дистанцию, дробь второго номера защелкала по его оперению, как по фанере, и на первый взгляд нимало его не обеспокоила. Он только слегка вздрогнул и продолжал очередной круг, быстро удаляясь от склона. Но, отлетев метров на пятьдесят, бородач вдруг сложил крылья и камнем рухнул вниз, врезавшись в склон в сотне метров от меня. Это оказалась крупная старая самка, с остатками недавно растерзанного сурка в желудке.

Я постепенно спускался вниз по долине речки. Вновь на боковых скалах появились красавицы горихвостки, зазвенели трели бледных завирушек. На высоте 4400 метров долинка резко расширилась, а ручей, приняв справа и слева по притоку, превратился в бурную речку. Каскады грязной воды катились вниз с глухим шумом, бились в каменных стенках, прыгали через громадные валуны, выплескивались на зеленые лужайки низкого берега. Летнее снеготаяние было в разгаре.

Пора было сделать небольшой привал, и я устроился на лужке у самой воды под нависшей скалой. Растянуться на мягкой траве после десятичасового карабкания - блаженство невыразимое. От усталости даже и есть не хотелось, но «аппетит приходит во время еды», и завтрак, захваченный с собой и вмиг проглоченный, показался мне просто насмешкой. Затем накатилась усталая дремота, и под мерный шум потока стал подкрадываться тяжелый сон. До темноты оставались считанные часы. Вдруг резкий цикающий звук разом снял всю дремоту. Вверх по речке, над самыми бурунами, пронеслась довольно крупная темная птица размером со скворца. Оляпка! Эта широко распространенная в нашей стране и не менее широко известная своими водолазными способностями птичка, именуемая водяным воробьем, живет и на Памире, в верховьях ледниковых потоков или в скалистых ущельях небольших речек. На берегах рек, сравнительно медленно текущих по широким памирским долинам, ее нет. Оляпке непременно нужен бурный поток, чередующийся с мелкими перекатами, и скалы, нависающие над водой. На скальных выступах, нередко в каскадах брызг, оляпки строят свои большие затейливые гнезда.

Гнездо оляпки
Гнездо оляпки

Гнездовая постройка представляет собой большую округлую камеру с боковым входом, внутри которой вьется уже собственно гнездо, обычная гнездовая чашечка. Постройка используется только один год, и в следующий сезон пара строит новое гнездо, нередко рядом со старым. Поэтому можно встретить новое гнездо, а в непосредственной близости от него несколько старых гнезд на разных стадиях разрушения. Гнезда же оляпки искать довольно легко. Нужно только, идя вдоль русла, внимательно осматривать нависающие над водой скалы.

Несмотря на то, что оляпка вьет свое гнездо низко, доступно оно далеко не всегда. Нередко подойти к гнезду можно только по воде, но подчас это настолько бурный поток, что соваться в него нечего и думать. Сколько гнезд оляпки я видел на Западном Пшарте - но доступным оказалось только одно. А на Бейке к гнезду оляпки надо было подходить по горло в прозрачной ледниковой воде с температурой чуть выше нуля.

Тяжело, с внутренним стоном поднявшись на ноги, я пошел вдоль потока вниз, внимательно оглядываясь. Поток падал довольно круто, непрерывно принимая ручьи справа и слева и распухая прямо на глазах. Перепрыгнуть его было уже нельзя даже в самых узких местах, и приходилось либо выискивать перекаты с торчащими камнями, либо лезть в воду, намокая по пояс.

На высоте 4200 метров долина вновь резко сузилась, и поток юркнул в небольшое ущелье. Здесь он с грохотом запрыгал по ступеням-уступам, то и дело ударяясь всей массой о скальную стенку, постепенно заворачивавшую вправо. На этой стенке я почти сразу же увидел гнездо, но только не оляпки, а опять же краснобрюхой горихвостки - второе за день. Удача! Между прочим, эта птичка тоже большой любитель скал и воды. Гнездо, только что обнаруженное, было свито в трещине скалы, в каких-нибудь полутора метрах над клокочущим потоком. Четыре крупных птенца испуганно затаились при моем приближении, а родители с тревожным циканьем заметались вокруг. У птичек всегда так - чем старше птенцы, тем больше беспокойства.

А вот, наконец, и гнездо оляпки! Сначала я наткнулся на старую постройку, уже слегка обрушенную, а затем, метрах в пяти от нее, показалось и новое, удачно замаскированное в карманчике скалы густой тенью, отбрасываемой свисающим выступом. Стоило мне оказаться возле гнезда, как обе оляпки, самец и самка, сразу же очутились рядом, хотя до сих пор ни одной и видно не было. Они с беспокойным циканьем скакали по камням, торчащим из воды, подергивая короткими, поднятыми кверху хвостиками, и, покуда я инспектировал гнездо, то исчезали поодиночке, то появлялись вновь. В гнезде сидел только один птенец, уже начавший оперяться. Он был какой-то вялый, спокойно лежал на моей ладони и, кажется, был бы не прочь здесь же вздремнуть. Опять та же история! Обычно оляпки откладывают пять-шесть яиц, а на Памире больше двух птенцов или яиц в гнезде я не находил. Уж слишком скудны кормом холодные ледниковые потоки.

Время близилось к пяти часам, надо было торопиться. Долина за ущельицем была почти точной копией чечектинской, только еще более пустынной. Примерно с 4 тысяч метров кончились боковые притоки, и дальше вниз речка текла, постепенно теряя воду, просачивавшуюся сквозь рыхлый шлейф наносов, по которому пролегало русло. Обычно такие речки не доносят своих вод даже до выхода в основные долины, но сейчас был июль - разгар летнего таяния снегов, и воды было много.

Идя вдоль потока, я вышел, наконец, в долину Акбайтала и к шести часам вечера добрался до Памирского автотракта. Поток, нырнув под недавно отстроенный мостик, побежал дальше, и я видел отсюда, что он достигает-таки русла Акбайтала. Правда, здесь он был раза в три меньше, чем при выходе из долинки.

В ожидании попутной машины я сидел у обочины, рассматривая исписанные страницы дневника и расшифровывая наиболее «стенографические» записи.

Маршрут сегодня был сравнительно легкий - не велся отстрел птиц, а он всегда задерживает. Был пройден на значительном участке субнивальный пояс, осмотрены два ледниковых цирка, и опять нигде и следа не было красного вьюрка, крупного гималайского вьюрка, почему-то особенно волнующего воображение орнитологов (есть сведения, что он хоть и нерегулярно, но гнездится на Памире). В общем, все как обычно. Конечно, двуглавый наконечник стрелы или карабкающийся перед самым носом снежный барс - такие вещи случаются не каждый день.

Но право же, всякое вновь найденное гнездо, подсмотренная сценка из дикой жизни, неожиданное объяснение бывшего до того загадочным явления - все эти обычные эпизоды ежедневной работы натуралиста не менее интересны и значительны, чем встреча с барсом, и эти небольшие открытия - неотъемлемая часть каждой обычной памирской экскурсии...

Вдали показалось облачко пыли. Шла машина. Уложив дневник в карман штормовки, я встал и привычным жестом поднял руку.

предыдущая главасодержаниеследующая глава







© GEOMAN.RU, 2001-2021
При использовании материалов проекта обязательна установка активной ссылки:
http://geoman.ru/ 'Физическая география'

Рейтинг@Mail.ru

Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь